Наша экспедиция в тот год работала в безлюдной и неприветливой долине Немелена. Всё лето нас сопровождали скучные, однообразные пейзажи этой долины — мари, редколесье, сопки с плешинами серого мха, — и не было там ничего, что радовало бы взор или приносило хоть какое-нибудь удовлетворение уставшей от однообразия душе. В один из вечеров, когда и люди, и олени изрядно устали от дневного перехода, мы наконец подошли к небольшому озеру и на берегу его расположились биваком. Хорошо зная скупость и бедность природы этого края, мы были искренне довольны, найдя поблизости от лагеря скудный, но всё же корм для оленей, а для себя — воду и сушняк для костра. Ко всему этому прибавлялась ещё и живительная прохлада, идущая от озера, а она была нам крайне необходима, иначе мошкара и ночью не дала бы нам уснуть, терзая до самого рассвета.

Отпустив оленей и поставив палатки, люди занялись своим делом. Кто-то купался в тёмной торфяной воде, кто-то сидел за починкой изодранной одежды, штопая заплату за заплатой. Ну а повар, наш бессменный кормилец, возился у костра с приготовлением пищи, и запах похлёбки уже щекотал ноздри. За несколько месяцев пребывания на Немелене всё на людях уже давно износилось, истрепалось до последней нитки. На одежде повсюду появились заплаты — грубые, неумелые, сделанные на скорую руку, а у многих на ногах вместо ичегов теперь красовались поршни, сработанные из сырой медвежьей кожи, стянутые ремешками. Вид у всех был изрядно потрёпанный, словно мы вышли из долгой войны. Тайга просто не щадила нас. Если бы мы каждодневно, стиснув зубы, не занимались своим туалетом, то даже трудно было вообразить, в каком виде мы бы пришли на Тугурское стойбище, где лежали наши запасы и где нас, возможно, ждали.

Разместившись по лагерю, люди работали молча, каждый погружённый в свои мысли. Но стоило только повару снять с огня закопчённый котёл, как вдруг все разом бросили свои дела и, усевшись вокруг костра, стали терпеливо дожидаться ужина, вдыхая пар и аромат. Ну а в круг повар поставил берестяной чуман, доверху наполненный дымящимся мясом. И пока он разливал по чашкам суп, товарищи успели разобрать мясо. Все спешили, торопились. Каждому хотелось захватить кость, мозговую, сахарную, потому что в таёжных походах это самый лакомый кусочек. Тут уж не зевай, не отвлекайся, а иначе не достанется, и будешь потом сидеть, облизываться да завидовать.

После ужина лагерь постепенно опустел. Уснули люди, утомлённые переходом. По лесу мирно паслись олени, разгребая копытами мох. Но когда я уже ложился спать, устраиваясь поудобнее на жёсткой лежанке, я вдруг заметил на западе какую-то подозрительную полоску света. А это не была заря, слишком уж зловещей была эта полоска. Она то исчезала, оставляя на горизонте чёрный дымный след, то вновь вспыхивала, разгораясь всё с большим и большим светом. Где-то далеко, за сопками, горела тайга.

И вот в полночь по лесу прошумел первый порыв ветра — сухой, горячий, нехороший. Через несколько минут он повторился, затем ещё, но уже с большей силой, и вскоре перешёл в ураган, ломающий вершины деревьев. Сразу же пахнуло дымом и гарью, и все в лагере проснулись. У палаток, сбившись в кучу, стояли олени, прижав уши. Они тоже с тревогой посматривали туда, откуда доносился этот зловещий запах пожара, и прядали ноздрями. Горизонта уже не было видно — он исчез в густой пелене дыма. Дым заволок и звёздное небо, превратив его в мутную багровую пелену. Разбушевавшийся ветер сильными рывками бросал огонь вперёд, захватывая всё новые и новые площади леса.

Мы поспешно стали свёртывать бивак и вьючить оленей, руки дрожали, путались в ремнях. А пожар распространялся с неимоверной силой. И скоро поблизости от нас, метрах в ста, появились огненные языки пламени, лижущие стволы деревьев. Стал слышен треск горящего сушняка, и этот звук, похожий на автоматные очереди, подгонял нас. Нужно было немедленно бежать. Но вот куда?

— Быстро к Немелену! — крикнул кто-то, перекрывая шум.

И мы, захватив кто что мог, бросились сразу к реке, продираясь через кусты. А огонь, подхваченный ветром, огромными прыжками уже преграждал нам путь. Всё это случилось так неожиданно, так молниеносно, что в последнюю минуту мы забыли даже про наших оленей. А ведь часть из них уже была завьючена провизией и снаряжением. Но олени, к счастью, ни на шаг не отставали от нас, чуя гибель и прижимаясь ближе к людям. Даже и тогда, когда мы, закрывая руками лица, пробирались через перелесок, уже охваченный огнём, и когда вброд переходили протоку, пробираясь до острова на Немелене. Вот тогда-то мы впервые по-настоящему и узнали, что такое лесной пожар. А это самое страшное, что может пережить человек в тайге. Ну а тем более, если он захвачен им врасплох.

Не успели мы выбраться на островок, как ниже нас огонь перемахнул реку, и нас окружило море огня. Горели стланики, ельники, дымились мари, и чёрный дым поднимался к небу столбами. Мы были свидетелями страшного зрелища, когда огонь пожирал лес, траву, гнёзда, выводки птиц — словом, всё, что успел захватить на своём пути. Мы видели, как в страхе звери переплывали реку, выбираясь на спасительный островок, как с криком отлетали птицы, бросая птенцов. Мы слышали, как с тяжким стоном падали на землю гигантские лиственницы, прожившие сотни лет.

Часа через два ветер наконец стих, и наступило серое, задымленное утро. Не скоро мы привели себя в порядок. У нас не осталось палаток — сгорели. Мы растеряли посуду, личные вещи и многое, без чего жизнь в тайге и работа были бы невозможны. А наш внешний вид не поддавался описанию: на наших лицах не осталось ни одного опознавательного штриха, так все мы были до неузнаваемости вымазаны сажей, копотью и грязью. Но основное наше несчастье заключалось в том, что мы почти полностью лишились продовольствия. Ну а то, что чудом осталось, было недостаточным не только для того, чтобы продолжить работу, но даже и для того, чтобы добраться до единственного на нашем пути Тугуро-Чумиканского стойбища.

На пятый день пожар наконец стих, и мы покинули остров. А тайга была просто неузнаваемая. Мы шли по ней, когда ещё догорал колодник, и едким дымом тлели мари, а обгоревшую землю толстым слоем покрывал пепел. Всё кругом почернело, застыло и стало мёртвым, словно после конца света. Но огонь пощадил заболоченные места, зыбуны, и кое-где уцелели мелкие поросли леса — жалкие островки жизни. Едва заметная звериная тропа, по которой мы двигались, шла как раз в нужном нам направлении. И, как ни странно, с раннего утра нас сопровождал рой гнуса. Много его спаслось от пожара в болотах, и стоило нам только появиться у болота или в редколесье, как тысячи этой мошкары набрасывались на нас и, уже не отставая, сопровождали весь день. У нас сгорели накомарники, и теперь мы вынуждены были отбиваться от этих отвратительных насекомых голыми руками. Никому от мошкары не было покоя. Ну а больше всего, конечно, страдали олени. Бедные животные подпрыгивали, рвали поводки, ложились на землю, пытаясь спастись от гнуса.

В полдень нам надо было сделать привал, но поблизости не было корма для оленей, и мы, несмотря на усталость животных, были вынуждены продолжать свой путь, стиснув зубы. А к вечеру совсем неожиданно мы вдруг увидели впереди сосновую таёжку, чудом уцелевшую от пожара, и очень обрадовались. В этом сосняке мы рассчитывали найти ягель, излюбленный корм оленей, да и сухое место для ночёвки. Так и случилось, будто нарочно для нас. Огонь пощадил этот небольшой клочок леса. Там мы нашли всё необходимое для отдыха и очень сожалели только о том, что нас нечем было утолить голод, который упорно сопровождал нас уже несколько дней. А голод вызывал тяжёлое, гнетущее настроение. Уже не было слышно шуток, да и обычной лагерной оживлённости, той, что поддерживает дух в трудные времена. Ну а нашим большим горем было ещё и то, что без запаса продовольствия мы просто не могли закончить работу, на что требовалось не менее восьми дней. Ну а теперь же мы должны были идти на Тугурское стойбище и вновь возвращаться сюда, потратив на это путешествие около месяца.

Тогда я решил попытаться добыть мясо, которое избавило бы нас от этого долгого путешествия на стойбище. До заката солнца оставалось ещё более часа. Я взял штуцер и ушёл через перелески вглубь равнины, рассчитывая на вечернем корму выследить где-нибудь у болота сохатого, ну или дикого оленя-сагжоя. Отойдя километра два от лагеря, пересекая перелески и совсем нетронутые пожаром мари, я подошёл к небольшому озеру. С одной стороны озера росла узкая полоска леса. Когда я приблизился к нему, уже вечерело, и по равнине разлилась чуть заметная прохлада, несущая облегчение.

А озеро было всё завалено упавшим лесом. Из воды в хаотическом беспорядке торчали обросшие мхом корни, обломки стволов и их корявые вершины. Ну а в промежутках завалов рос густой трилистник, и он пленил своими корнями упавший в воду лес, переплёл проходы и тёмно-зелёным ковром покрыл весь берег и прилегающую марь. Я долго любовался этим необычным озером, застыв в безмолвии. На нём не было зеркальной глади, не было чистоты и прозрачности. Всё оно поросло зелёной зеленью и было усеяно бледными цветами водяных растений. Корни торчащих из воды деревьев, пушистый трилистник и тени, упавшие от деревьев в воду, придавали озеру какую-то необычную, дикую красоту.

Тут я заметил, что береговая трава вокруг озера была сильно утоптана зверем. Со всех сторон к озеру шли большие тропы, и всюду на берегу валялись кучки корней водяных растений, вытащенные зверем из воды. Это были следы кормёжки сохатых. Я поразился: как можно тёмной ночью спуститься в это озеро, переплыть его или кормиться в нём, не запутавшись в этом лабиринте коряжника? А ещё более невозможным казался сбор корней на самом дне озера, в этой сплошной путанице. Но, не теряя времени, я сделал недалеко от берега из веток скрадок и стал потихоньку поджидать зверя. После жаркого дня сохатые с большой охотой посещают эти озёра, да и не только ради корма. Они любят подолгу купаться, бродить в воде, чтобы заглушить зуд на коже после укусов мошкары.

Не успел я ещё и докончить свою работу, как туча мошек и комаров появилась надо мною. И откуда они только взялись? Они тут же набросились на меня с остервенением, и я уже не рад был своей затее. Одно спасение было только в терпении, и мне пришлось, упрятав руки и лицо, ничком лечь на землю, прижимаясь к холодному мху. Ну а комары неистовствовали с такой силой, что я не услышал даже, как к озеру подошёл сохатый. И только когда он с ходу завалился в воду, только тогда я спохватился.

Красным диском опускалось солнце к горизонту. Длинная тень от таёжки пересекла озеро, и вершины своей уже коснулась мари. Грузно утопая в травянистом дне, зверь шёл по озеру. Когда я его увидел, он уже был наполовину в воде. Запуская морду глубоко в воду, сохатый на ходу доставал корм и жадно поедал его. А это был крупный бык с чёрными, обросшими мелкими волосками рогами, и он спокойно набирал глубину. И как только его спина сравнялась с водой, он стал ещё более подвижным и поразительно легко перемещался в воде. Если бы не его рога, то неопытный глаз мог бы принять этот силуэт головы зверя за утку. На озере он чувствовал себя так же свободно, как и на суше. Кружась вокруг островков, зверь быстро опознавал корм и смахивал его с поверхности воды своим длинным языком.

Но вот он бросил кормиться, перебрался через островок и подплыл совсем близко ко мне. Он был уже у самого берега. Как только его передние ноги коснулись дна, он круто повернул обратно и, глубоко запустив морду, тут же совсем исчез под водой. На поверхности заиграли сотни пузырьков. Всполыхнулась большими кругами вода, и с шумом закачался береговой трилистник. Прошло ещё немного времени. Ещё не успело успокоиться озеро, как на поверхности появились два верхних отростка рогов. Затем уши и вся его голова, и тут же шумно покатилась с неё вода. Ну а во рту зверь держал целую охапку корма, состоявшего из различных корней водяных растений, и он был так близко от меня, что я, даже не напрягая зрения, видел его глаза, видел раздувающиеся ноздри, да и слышал, как он пережёвывает корм. И он издавал скрипящий звук, напоминающий лёгкий скрежет зубов.

Но вот лось прожевал корм и, опустив голову, вновь исчез под водой. И через несколько секунд я услышал, как громко булькнула вода — это, видимо, зверь сделал выдох. Когда он вновь появился на поверхности, я уже стоял у дерева, держа в полной готовности штуцер. Заметив меня, сохатый сразу насторожился, уши его встали торчком, но через миг после выстрела он сразу вздыбил, взметнулись брызгами вода, и всё потихоньку успокоилось. Зверь больше не всплыл. От всей огромной туши на поверхности воды был виден только один его отросток рога, величиной с кулак.

Когда мой охотничий экстаз прошёл, мною сразу овладело чувство полного удовлетворения. Но, правда, продолжалось оно недолго. За несколько минут, когда я, увлечённо наблюдая за зверем, стоял без сетки, мошкара меня так изъела, что моё лицо вспухло, да и горело, как от ожога. И трудно было представить нечто более неприятное, как те минуты, когда над вами властвует это ничтожное насекомое. Да и трудно определить, чего больше было в пережитых минутах: удовлетворения от результатов моей охоты, ну или мучения от этих укусов мошкары.

Я быстренько развёл костёр. Дым был условным знаком для моих спутников, да и спасением от гнуса. Увидев дым, они должны были прийти мне на помощь. К счастью, ждать пришлось недолго. Ребята мои появились ещё до темноты, запыхавшиеся и возбуждённые. Один из них быстренько разделся и, взяв с собой верёвку, пробрался — где вплавь, где по стволам деревьев — к зверю. Привычным движением он проткнул ножом перепонку в верхней губе, продел в отверстие верёвку и сразу возвратился на берег. Ну а мы легко подтянули зверя к завалу. Но вот дальше наши усилия не имели успеха. Его рога, его ноги путались в трилистнике и в корнях торчащих из воды деревьев. Мы выпустили ему брюшину, отрубили рога, приподнимали его вагой, но вот вытащить на берег так и не смогли. Ну а разобрать же по пути весь лес, переплетённый корнями трилистника, — это вообще было сверх наших сил. До полуночи мы провозились со зверем, все вымокли, устали и без мяса, только с одной печёнкой, наконец вернулись в лагерь. Ожидая нас, повар не варил ужина и был очень разочарован, когда узнал, что мы вернулись без грудинки.

Ну а рано утром, когда ночь уже растворялась в свете наступающего дня, нас вдруг разбудили собаки. Все они посматривали в сторону озера и громко лаяли, захлёбываясь тревогой. «Наверное, зверь в озере купается», — произнёс кто-то из проснувшихся спросонья. Ну а собаки долго ещё не умолкали, и даже когда мы встали, они всё продолжали обнюхивать воздух и лаять в сторону озера.

Ну а к озеру мы пошли все вместе, ещё не понимая, что нас ждёт. Но на нём не оказалось зверя. А ведь мы хорошо помнили, что он был мёртв и что мы его выпустили брюшину. Да и вообще, что он был привязан одним концом верёвки за губу, а вторым за дерево. Не забыли мы и того, что ещё вчера была съедена его печёнка. Так какая же неведомая сила вдруг воскресила его? И что это за сила, которая помогла ему выбраться из этих густо переплетённых между собой корней? Такой вопрос напрашивался при первом впечатлении, но только нам стоило присмотреться, как сейчас же мы обнаружили на берегу отпечатки больших медвежьих лап, да и следы его ревностной работы. А этот зверь обладал поистине геркулесовской силой. Это он утащил нашу добычу. Вытаскивая сохатого из озера, он повыворачивал с корнем почти приросшие ко дну деревья. По пути всё было сломано или выброшено на берег вместе с тиной. Наша вчерашняя работа по сравнению с тем, что мы сейчас видели, была вообще ничтожной, и мы в душе даже восхищались этой дикой, первобытной силой. От берега медведь волоком утащил добычу вглубь перелеска.

Если бы это было ночью, мы ни за что не пошли бы по его следу. Никогда он не бывает таким дерзким и смелым, как тогда, когда ему приходится оберегать свою добычу. Добудет ли он её сам или ему посчастливится, как в этот раз, без драки он никому её не уступит. Беда тому, кто рискнёт появиться около него в этот момент. Малейший шорох приводит его в такую ярость, что он, как безумный, сразу бросается навстречу. Но наш страх был рассеян уже наступившим днём. И мы осторожно пошли вперёд. И в это время услышали дружный лай собак, ну а затем треск и шум. Зная, что это медведь, мы сразу бросились наперерез. На нашему счастью, лайки задержали зверя, а это придало нам сил, и мы, уже не видя под ногами препятствий, бежали на помощь собакам.

Ну а удирая, Топтыгин хотел воспользоваться открытой марью, но там вдруг оказался зыбун, и медведь всей своей тяжестью продавил лёгкий покров и загруз в тине. А собаки же, легко удерживаясь на поверхности, наседали на него со всех сторон. Когда я подбежал к кромке перелеска, они уже были метрах в трёхстах от меня. Медведь же, уже не обращая внимания на собак, барахтался, пытаясь выбраться на поверхность. И это наконец ему удалось. Но какой же он был страшный — весь худой, горбатый, да и до невозможности вымазан в грязи. Тут я выбрал момент, когда собаки были чуть в стороне от зверя, и выстрелил. Медведь сразу попятился назад и стал медленно-медленно погружаться в зыбун. Мы с большим трудом наконец добрались до него, и после многих усилий нам удалось только отнять и унести с собой заднюю часть. Остальное же, вместе со шкурой, так и осталось в зыбуне.

Вернувшись к озеру, мы направились следом медведя и вскоре увидели горку, сделанную из разного хлама. Там-то и был спрятан сохатый. Ну а если у озера мы со скрытым страхом восхищались его силой и даже ловкостью, то тут были немного разочарованы — так он неумело спрятал добычу. Но видать, лай собак, да и человеческий разговор в лагере просто заставили его торопиться, и он наскоро наскрёб мха, натаскал валежника и кое-как прикрыл тушу, торопясь. Всё-таки он успел разорвать сохатого на три части, переломать ему хребет, да и так выпачкать всё мясо об обгоревший колодник и мох, что для нас оно уже не представляло особой ценности. Нам пришлось много поработать, чтобы выбрать только несколько чистых кусков мяса.

Ну а солнце было уже высоко, когда мы вернулись в лагерь. Олени, наевшись за ночь, полёживали у дымокуров, лениво отмахиваясь от гнуса. А наш завтрак теперь состоял из большой порции мяса, из бульона и маленькой доли каши — пир после голодных дней. А часов в десять мы свернули лагерь и, наметив своё направление, ушли заканчивать работу. Тайга снова звала нас вперёд.

Источник🕵