История эта — про таёжного бродягу, медведя-шатуна, и человека, которому выпало с ним встретиться. А случай тот произошёл в начале восьмидесятых годов в глухом таёжном районе Тувы — краю сказочной красоты и огромных природных богатств.

До сих пор стоят у меня перед глазами чёрные, как головни, двухкилограммовые хариусы, искрящиеся в кристально прозрачных истоках могучего Енисея. Помнятся пятнистые красавцы ленки, голубые горы, подпирающие небо, и до сих пор звучит в ушах немыслимый маралий рёв, эхом разносящийся по распадкам. А я тогда работал охотоведом республиканского заказника, и тайга была моим вторым домом.

Тот год выдался неурожайным. Почти не было грибов, не налились ягоды, и совсем не уродился кедровый орех — главное богатство и корм для всего живого. И в тайгу пришёл голод, тихо, как зверь на мягких лапах, забираясь в самые отдалённые уголки. К концу ноября, когда прошли обычные сроки залегания медведей в берлоги, стали поступать тревожные сведения о медведях-шатунах. В декабре снега на озёрах и реках выпало совсем мало, да и морозы стояли относительно небольшие — всё это сбивало зверя с толку, ломало извечный природный ритм.

Я тогда занимался выкладыванием яда для волков, передвигался по замёрзшим рекам и озёрам на мотоцикле «Урал» — машине тяжёлой, но для зимней тайги незаменимой. И вот 18 декабря, завершив намеченные работы, я хотел было возвращаться домой, в тепло, к жене и ребятишкам, но меня подвела техника. Замкнул аккумулятор на моём мотоцикле, да так, что и признаков жизни не подавал. Ну а до дома оставалось ещё около сорока километров — расстояние вроде бы и небольшое, но по зимней тайге не наезженное. Оставив всё лишнее снаряжение и продукты в зимовье заказника на берегу озера, я встал на лыжи, карабин за плечи и отправился домой пешком, надеясь на свои ноги и на удачу. Добрался уже затемно, уставший, но с твёрдым намерением быстро решить вопрос.

В посёлке взял исправный аккумулятор и через пару дней поехал с егерем Игорем на автомашине за моим мотоциклом. Машина у нас была ГАЗ-66 — не просто старая, а уже неоднократно списанная и восстановленная нашими собственными усилиями. Даже обдув лобового стекла на ней работал только с левой стороны, а правая была непроглядно заморожена, так что я, сидя на пассажирском месте, практически ничего не видел. Доехали мы до озера, зашли в гости к рыбакам рыбзавода, которые занимались подлёдным ловом на этом озере. Народ был битый, знающий, и вот они-то нам и рассказали о появлении в округе медведя, который повадился у них воровать рыбу, оставленную на ночь из сетей. Свежих, правда, следов они уже несколько дней не видели, но выезжать на озеро для проверки сетей без оружия откровенно опасались — и правильно делали.

Мы с Игорем попросили рыбаков сразу же сообщить нам, если вдруг медведь объявится, а сами поехали дальше вдоль берега, потому что лёд на озере был ещё тонкий и мог не выдержать нашего тяжёлого ГАЗ-66. Так, переваливаясь на ухабах, незаметно доехали до последнего мыса. Дальше мне нужно было идти ещё километра четыре по озеру к своей избушке.

— Сан Александрович, а тут, однако, медведь ходил, — сказал мне Игорь, сидевший за рулём, и кивнул куда-то в сторону.

Я прильнул к своему замёрзшему стеклу, но, естественно, ничего видеть не мог — только мутные тени. Мы остановились, вышли из машины. И правда: на белом, нетронутом снегу чётко отпечатались следы крупного медведя. Видно было, что, потоптавшись на оснеженном льду, зверь скрылся в прибрежном ельнике, растворившись в густой синеватой тени.

— А ты смотри там, будь осторожнее, — напутствовал меня егерь, тревожно вглядываясь в кромку леса.

— Да ладно, чего там? Я ведь худой. Зачем я ему такой? — отшутился я, поправляя лямку карабина.

Но откровенно говоря, я ещё не до конца верил, что косолапый может быть где-то поблизости. Я хорошо знал, что шатун обычно долго на одном месте не задерживается, если нет корма. Ведь голод гонит его вперёд, заставляя мерить километры в поисках пищи, и останавливается он только там, где можно чем-то поживиться.

Я попрощался с Игорем и, когда звук удаляющейся машины стих, остался один в звенящей зимней тишине. И вот при подходе к избушке следы медведя стали попадаться всё чаще и чаще. Цепочка отпечатков то виляла между деревьями, то выходила на открытое пространство, и по всему чувствовалось — зверь здесь хозяин.

Наконец показалась моя долгожданная избушка. Ну а вокруг неё всё было истоптано медведем, снег перемешан с землёй, как будто здесь прошла небольшая армия, а окно зияло чёрной дырой. Я быстренько сбросил лыжи и с карабином наперевес осторожно подошёл к окну. Дверь в избушке была полностью вырвана из косяков и валялась тут же рядом, истерзанная. Дверные навесы из толстого железа были порваны, словно картон. Я заглянул внутрь, и меня охватила оторопь. Буквально всё, что можно было сломать, было сломано, перевёрнуто, втоптано в грязь. Каждый предмет, каждая вещица была попробована на зуб, и почти ничего не уцелело после такой пробы. Большая сварная печь медведю, видимо, не поддалась, и тогда он в бессильной ярости закинул её в самый дальний угол под нары, словно игрушку. А вот трубу из жести, состоящую из трёх частей, он полностью разобрал и основательно покорёжил каждую часть, превратив их в жалкие бесформенные обрывки металла.

Всё съедобное было съедено. Что можно было разорвать, было разорвано с какой-то методичной жестокостью. Но вот во всём этом разбое меня поразило несколько странных вещей. На столе у меня стояли две керосиновые лампы. В одной практически ничего не осталось — только стеклянная крошка, а вот вторая лежала под столиком совершенно целая и даже со стеклом, словно её бережно отставили в сторону. На стене избушки висела репродукция картины «Охотники на привале» и обложка от какого-то журнала с красивой улыбающейся девушкой. Так вот, косолапый в клочья изорвал этих охотников, а вот изображение девушки не тронул, только оставил рядом с ней грязный отпечаток своей огромной лапы. Я даже усмехнулся про себя, несмотря на весь хаос вокруг: «А может, он просто красоту ценит? Когда я его встречу, надо будет обязательно у него спросить».

На нарах в избушке не было ни войлока, ни оленьей шкуры, и куда-то загадочным образом пропала моя бензопила, лежавшая под нарами. Я вышел наружу, обошёл вокруг зимовья, внимательно всё осматривая. И в метрах тридцати за избушкой, в густом тёмном ельнике, обнаружилась моя пропажа. Стоит себе бензопила, прислонённая к стволу, словно её туда заботливо поставили. Вот бы посмотреть, как он её сюда нёс. Да и зачем? Тут же валялся и потрёпанный мой войлок, и стояли пустые пятилитровые банки, в которых я хранил крупы — всё вылизано до блеска. А чуть в стороне я заметил две целые пачки чая, нетронутые, словно специально для меня оставленные. Я забрал всё: войлок, чай, бензопилу — и пошёл ремонтировать жильё, потому что декабрьский день был короток, и темнота наступала быстро, словно занавес опускался.

Разбитые окна я затянул полиэтиленовой плёнкой, снятой со стола, сквозь которую сочился мутный сумеречный свет. Вместо двери повесил войлок, расправил, насколько смог, трубы, поставил печку на место и даже в прокушенном чайнике умудрился вскипятить себе чай. Прилёг на изорванный спальный мешок, повесил рядом карабин, а на стол положил ракетницу с единственным патроном и стал обдумывать план отмщения за нанесённую обиду, которую, как известно, можно смыть только кровью виновного. Хотя если серьёзно, то отстреливать шатунов было просто моим профессиональным долгом, как охотоведа, потому что такой зверь, потерявший страх, — это уже не зверь, а приговорённая к смерти машина, которая будет убивать, пока не убьют её саму.

Ночь выдалась тревожной, полной шорохов и потрескиваний. Проснулся я за мгновение до того, как услышал звук тяжёлых шагов под окном и какое-то громкое посапывание. Светящийся циферблат часов показывал 7:30 утра — за окном была ещё кромешная тьма. Шаги замерли у двери, прикрытой войлоком. Я быстро схватил карабин и направил ствол на колышущийся полог. Да уж, зимовье, вокруг темень, и медведь в трёх шагах за войлоком. Какая же это призрачная защита — просто кусок ткани, висящий на одном гвозде. Не выпуская карабина из рук, я быстренько зажигаю керосиновую лампу. Ту самую, уцелевшую. «Ну что, давай теперь заходи, косолапый, поговорим», — подумал я, стараясь унять колотящееся сердце.

Но медведь, видимо, понял, что своё преимущество темнотой и внезапностью он потерял. Он злобно рявкнул — этот звук, казалось, пронизал стены насквозь, — хватанул лапой стоявшую рядом вырванную дверь и тут же затрещал ветками где-то за избушкой, ломанувшись прочь. Я быстро засунул за пояс ракетницу и бегом следом за ним. Медведь трещит уже где-то совсем рядом, но темно, хоть глаз выколи. Я по лестнице взлетаю на крышу, но и оттуда ничего не видно — только густая, вязкая чернота. Тогда я стреляю из ракетницы вверх. Огненный шар взмывает над вершинами елей, заливая всё вокруг мертвенно-белым светом. В этом свете я успеваю заметить, как медведь хрустнул малинником где-то метрах в двадцати от меня, а потом разом всё стихло. Тишина стала такой глубокой, что звенело в ушах.

Я слез с крыши, растопил печку, разогрел чай. Потихоньку стало светать — медленно, неохотно, словно день сам боялся вступать в эти края. Я вышел, посмотрел следы, и открылась интересная картина: медведь довольно долго сидел под моим окном. Даже снег под его лапами подтаял — видимо, он долго слушал, как всего в метре от него за тонкой полиэтиленовой плёнкой спит человек и, наверное, во сне бормочет ругательства в его адрес. А когда я осмотрел малинник, то оказалось, что, пока я пил чай в зимовье, медведь завтракал моей оленьей шкурой. Это было всего в тридцати метрах от зимовья, где топилась печь и горел свет. «Ну и наглец же ты, братец», — с невольным уважением подумал я.

Затем написал записку — куда я и зачем отправился, на случай если кто-то вдруг приедет, — взял след медведя, приготовил карабин и пошёл в догонку за шатуном. Но тропить медведя, тем более шатуна, потерявшего страх перед человеком, — дело не простое и смертельно опасное. Если он почувствует преследование, то обязательно сделает петлю, заляжет около своего следа, пропустит преследователя и бросится на него сзади — это азбука, которую каждый охотовед заучивает наизусть. Хорошо зная эти дурные привычки медведя, я был готов к любым выходкам, старался определить место возможной засады и обходил их, тем самым лишая медведя возможности напасть на меня сзади.

Медведь уходил по замшелым болотистым ельникам и небольшим полянам. Он, видимо, выбирал подходящее место, где можно было бы устроить засаду на своего преследователя, то есть на меня, который сейчас топает по его следу. Первое место засады я вычислил довольно точно и обошёл его шагах в двадцати по поляне — косолапый не рискнул нападать по открытому месту и ушёл. Совершенно бесшумно ушёл. Но я точно определил по следам, что медведь именно тут пытался меня подкараулить. Я понимал, что от этой затеи он уже не откажется и скоро вновь повторит свою попытку. А нервы мои были напряжены до предела. Глаза внимательно обшаривали каждый выворотень, каждую валежину, а палец будто примёрз к спусковому крючку. Ведь медведь мог появиться в любую секунду, из любого укрытия. Шла обоюдная охота — человека и зверя, и первой ставкой в этой игре была жизнь. Или его, или моя.

Разгадав место второй засады, я сильно разочаровал медведя. Он вновь коротко и зло рыкнул и с треском убежал, так и не показавшись. Его след уходил в чащу с кедровым подростком, где видимости почти не было. Дальше пятнадцати шагов вообще ничего невозможно было разглядеть — только бурая мешанина стволов и теней. «Да, это очень плохо», — думаю я про себя. На таком расстоянии я едва ли успею второй раз передёрнуть затвор, если первый выстрел не остановит зверя.

Тут след вдруг резко пошёл в гору. Я отошёл от него метров на десять и полез вверх параллельно медвежьему следу. Обувь моя, подшитая собачьим мехом, неимоверно скользила на обледенелом насте. Я лезу и лезу вверх, опираясь на карабин как на посох, хватаясь за тонкие стволы деревьев, обдирая руки. «Да, совсем плохо, — сверлит мысль. — При таком-то шуме он меня услышит метров за триста». И тут, как от толчка извне, я вскидываю голову и вижу медведя. Всего где-то в десяти шагах выше меня по склону. Он тоже видит меня, и время словно застывает. Медведь молча прыгает — огромная туша взмывает в воздух — и приземляется в пяти шагах от меня, готовясь прыгнуть ещё раз. Я вижу его оскаленную пасть, вижу прижатые уши, вижу, как блестят его глаза, и громадную тушу, надвигающуюся на меня, как при замедленной съёмке. Невероятно долго вскидываю карабин, ловлю в прицел лобастую медвежью башку и нажимаю на спусковой крючок.

Но выстрела я уже не слышал. Только увидел, как полетела выбитая пулей шерсть изо лба медведя, и в следующий миг он всей своей массой бьёт меня в левую ногу. Я лечу куда-то в сторону, мир переворачивается, снег забивается в лицо, в рот, в глаза. Хватаю выбитый из рук карабин, падаю, но тут же передёргиваю затвор и вскакиваю на ноги. Какие же это длинные, бесконечные секунды. Но медведь — всего лишь в двух шагах ниже меня по склону — уже лежит и лишь судорожно дёргает задними ногами. Всё, зверь повержен, всё кончено. Гора бурого меха, ещё минуту назад бывшая самой смертью, теперь неподвижно застыла.

Я вытираю неизвестно откуда взявшийся пот и весь опустошённый сажусь прямо на снег рядом с медведем. В голове — звенящая пустота, как после долгой контузии. Бессознательно шарю по карманам в поисках папирос — глупая привычка, въевшаяся за десятилетия. И только после того, как дважды были вывернуты все карманы, я наконец-то вспомнил, что уже больше года, как бросил курить. Я усмехнулся, и этот смех, наверное, прозвучал как-то дико среди этого снежного безмолвия.

Медведь был довольно крупный. Высота в холке — около ста тридцати сантиметров, но самое главное — безо всяких признаков сильного истощения. Видно было, что он ещё не доведён голодом до крайности, а значит, шансы его выжить, не будь этой роковой встречи, были. Ну а вот про его отношение к женской красоте я его как-то так и не спросил. Да и в этой суматохе просто не успел. Не до того было.

Вот такая вот история про медведя-шатуна. Про тайгу, которая может быть и матерью, и мачехой, про человека, который просто делал свою работу, и про зверя, который в тот год пошёл против своей природы и заплатил за это самой высокой ценой.

Источник🕵