— Ты вообще меня слушаешь? Я сказал, плинтус кладём вдоль окна, а не поперёк! — Виктор ткнул пальцем в угол, где лежали упаковки светлого ламинированного плинтуса.

— Виктор, мы уже обсуждали это с мастером. Поперёк удобнее, там труба идёт, — она говорила спокойно, но голос уже дрожал от усталости, накопившейся за месяц ремонта.

— Мастера твои дурака валяют, а я в этой квартире хозяин, я сказал, значит, так и будет!

Галина опустила нож на подоконник, засыпанный шпаклёвочной пылью, и несколько секунд просто молчала, разглядывая мужа. Виктор сидел на табурете посреди разгромленной комнаты, в трениках и майке, хотя на часах было уже пол двенадцатого дня буднего. За его спиной высилась стопка старых газет с недорешёнными кроссвордами, рядом стояла банка пива, купленная вчера по скидке в супермаркете за углом. Он не был пьян, он вообще редко пил больше одной банки за вечер, но развалившийся вид, с которым он вершил суд над плинтусом, вызывал у Галины что то среднее между смехом и раздражением.

— Хозяин, — повторила она тихо, будто пробуя слово на вкус. — Виктор, а ты вообще в курсе, сколько эта плитка в ванной стоила? Или обои в спальне? Ты хоть раз посмотрел чек?

— При чём тут чеки, я о принципе говорю! Мужчина должен решать, как обустроен его дом!

— Твой дом, — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько всего, что Виктор на мгновение осёкся, но тут же взял себя в руки и снова насупился, привычно уходя в оборону через нападение.

Так начался их очередной скандал, тридцать восьмой за месяц ремонта, если бы Галина вела счёт, а она, честно говоря, уже почти начала.

Ей было пятьдесят четыре, ему пятьдесят восемь. Познакомились они шесть лет назад, когда оба уже пережили свои первые браки, оба остались с квартирами, детьми, взрослыми настолько, что уже жили отдельно, и с ощущением, что вторая половина жизни не должна пройти в одиночестве. Виктор тогда показался ей основательным. Работал охранником на складе стройматериалов, сутки через трое, разговаривал неторопливо, умел чинить розетки и вешать полки, и на первом свидании подробно рассказывал, как несправедливо с ним обошлась бывшая жена, забравшая машину при разводе. Галина слушала, кивала, думала, что перед ней человек, обжёгшийся на молоке и потому осторожный. Она не сразу поняла, что осторожность легко перепутать с чем то другим.

Через полтора года они съехались. Квартира, в которой они теперь жили и делали ремонт, досталась Галине от матери, Валентины Петровны, ещё до знакомства с Виктором. Формально мать была жива, но уже три года как переехала в Подмосковье, к младшей сестре Галины, в дом с садом, где ей было спокойнее дышать после того, как отказало одно лёгкое. Квартиру она не переоформляла, говорила, что успеется, что бумажная волокита ей ни к чему, но фактически давно считала её галининой. Виктор в квартире не был прописан. Когда они съезжались, он предлагал прописаться, чтобы, как он выразился, всё было по уму, но Галина тогда сказала, что подождём, оформим позже, спешить некуда. Он не настаивал. А потом как то забылось, увязло в бытовых заботах, и вот прошло четыре года, а вопрос так и остался открытым, повиснув где то между шкафом с документами и обещаниями сходить в МФЦ на следующей неделе.

Ремонт затеяли весной, когда Галина получила премию на работе, где она много лет трудилась главным бухгалтером в небольшой логистической компании. Премия была неплохой, но не покрывающей всё, и остальное она добирала кредиткой, с которой аккуратно, по копейке, гасила проценты, следя за лимитом с той же скрупулёзностью, с какой сводила квартальные отчёты. Виктор в эти расчёты не вникал. Он приходил со смены, ложился на диван, включал телевизор или брался за кроссворд, и время от времени высказывал мнение о том, каким должен быть ремонт, будто сам оплачивал каждую плитку.

В тот день, когда случился скандал из за плинтуса, Галина как раз вернулась из строительного магазина, где полтора часа выбирала обои для спальни, советуясь по телефону с прорабом, потому что своего мнения у неё уже не осталось, растраченного на бесконечные компромиссы. Она устала физически, устала от пыли, от запаха шпаклёвки, от вечно сдвинутой мебели, от того, что дома, который должен был стать её тихой гаванью, превратился в поле боя за каждый сантиметр.

— Виктор, я не хочу сейчас спорить, — сказала она, садясь на подоконник, единственное свободное от инструментов место. — Давай мастер завтра приедет, и решим уже окончательно, куда класть этот плинтус.

— Опять твой мастер. Можно подумать, я сам не в состоянии положить плинтус, — фыркнул он. — Я двадцать лет на объектах проработал, между прочим, пока в охрану не ушёл.

Это было не совсем правдой. Виктор действительно когда то, в девяностые, подрабатывал на стройке, но давно уже растерял и навыки, и инструмент, и, что важнее, желание что либо делать своими руками, кроме как переставлять пульт от телевизора с одного подлокотника на другой. Галина знала это, но спорить не стала, слишком выматывающим казался этот вечный ритуал доказывания.

— Хорошо, положи сам, — сказала она вдруг, неожиданно даже для себя, — покажи класс.

Виктор посмотрел на неё с подозрением, будто ожидал подвоха, но тут же приосанился, обрадовавшись, что наконец получил карт бланш.

— Вот увидишь, будет ровно, как по нитке, — заявил он и полез за уровнем, который последние две недели пылился в коридоре нетронутым.

Галина вышла на кухню, где на плите закипал чайник, и, наливая себе чай, поймала своё отражение в тёмном стекле микроволновки. Женщина среднего роста, с короткой стрижкой, крашенной в русый, чтобы не так заметна была седина, с усталыми, но ещё живыми глазами. Она вдруг подумала, что за последний месяц ни разу толком не улыбнулась дома, только на работе, где коллеги шутили про её загруженность отчётным периодом.

Из комнаты доносился стук молотка, потом тихое чертыхание, потом снова стук. Галина отпила чай и подумала, что, возможно, дело было не в плинтусе вовсе.

Дело было, наверное, в том вечере три недели назад, когда она предложила Виктору обсудить, кто и сколько вносит в ремонт, потому что кредитная нагрузка становилась ощутимой, а его зарплата охранника, по сути, тратилась в основном на себя, на бензин для его старенькой машины, на рыбалку по выходным, на пиво, купленное в акции, и совсем немного откладывалась в общий котёл, да и то нерегулярно.

— Ты о деньгах хочешь поговорить? — тогда переспросил он с таким видом, будто она предложила ему нечто неприличное. — Галь, ну ты же зарабатываешь больше меня, я разве спорю, но я же в доме мужчина, я же решаю вопросы, я же с тобой разбираюсь, когда сосед снизу заливает, я же машину твою в сервис вожу.

— Виктор, это не деньги, это распределение обязанностей, — попыталась объяснить она. — Мне не нужно, чтобы ты содержал семью, я сама справляюсь, но мне важно, чтобы это было честно. Мы вместе тратим на ремонт, значит, вместе должны нести расходы.

Тогда он обиделся, хлопнул дверью в спальню, а на следующий день сделал вид, что разговора не было, и она, по своей давней привычке не доводить дело до открытого конфликта, тоже сделала вид, что забыла. Только осадок остался, тяжёлый, как та самая шпаклёвка, что застывала на стенах слоем, скрывающим все трещины, но не устраняющим их.

Через полчаса Виктор позвал её смотреть плинтус. Галина вошла в комнату и увидела, что линия идёт неровно, с заметным перепадом у окна, где как раз проходила труба отопления, которую он не учёл, хотя она предупреждала. Плинтус в одном месте отходил от стены на пару миллиметров, а на стыке с соседним куском виднелась щель.

— Ну как? — спросил он с гордостью, вытирая руки о треники.

Галина молчала, разглядывая работу, и чувствовала, как внутри поднимается не злость даже, а какая то холодная усталость, знакомая ей по многолетней бухгалтерской практике, когда цифры в отчёте никак не сходятся, сколько ни пересчитывай.

— Виктор, тут щель, видишь? И перекос у трубы.

— Да ладно, это мелочи, потом герметиком подмажем, никто и не заметит.

— Мастер бы сделал за час и без щелей.

Лицо Виктора сразу изменилось, добродушная гордость сменилась знакомой обидой.

— Тебе лишь бы своих мастеров нахваливать. Я, значит, плохой, да? Я тут стараюсь, а ты меня перед фактом ставишь.

— Я не ставлю тебя перед фактом, я говорю то, что вижу.

— Ты вообще меня ни во что не ставишь в последнее время! Я тебе слово, ты мне десять, у тебя на всё свой ответ готов, будто я тут не человек, а мебель какая то, которую можно подвинуть, если не устраивает!

Галина вздохнула и опустилась на подоконник, чувствуя, как у неё начинает болеть голова, привычно, в области виска.

— Виктор, я не хочу опять ссориться из за плинтуса.

— А я не хочу, чтобы меня всё время ставили на место, будто я в собственном доме гость!

Вот оно, подумала Галина, снова эти слова, собственный дом. Она давно заметила, что Виктор часто произносит их, особенно когда сердится, будто пытается убедить не столько её, сколько самого себя.

— Виктор, давай остановимся, — сказала она тихо. — Я устала. Правда устала.

Он что то проворчал, забрал молоток, но плинтус в тот вечер так и остался неровным, и никто из них его больше не трогал, будто маленькая трещина на стыке стала символом гораздо более глубокой трещины, которую оба пока предпочитали не замечать вслух.

На следующий день Галина, как обычно, ушла на работу к девяти, а вернулась около семи, заехав по дороге в строительный магазин за обоями, которые они так и не выбрали окончательно. Виктор в тот день был на смене, дежурил на складе, приходил домой только через сутки, и Галина, оставшись одна в квартире, почувствовала странное облегчение, будто с плеч сняли невидимый груз.

Она прошлась по комнатам, оценивая объём сделанного за месяц. Кухня почти готова, оставалось повесить фартук над плитой. В спальне ободраны старые обои, стены выровнены шпаклёвкой, ждали покраски или новых обоев, смотря на чём они с прорабом в итоге сойдутся. В зале тот самый злополучный плинтус с щелью у трубы, и разложенные повсюду инструменты, банки с краской, рулоны плёнки.

Она села на табурет посреди зала, там же, где вчера сидел Виктор, и вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время думает о ремонте не с раздражением, а с каким то отстранённым интересом, будто разглядывает чужую квартиру. Что, если бы этой квартиры не было вовсе, думала она. Что, если бы она снимала жильё, начинала с нуля, без наследства матери, без этих метров, доставшихся ей просто по праву рождения. Ремонтировала бы она их так же старательно? Терпела бы она так же долго?

Мысль показалась ей неприятной, и она отогнала её, встала, пошла на кухню варить себе ужин, не спеша, слушая радио, которое обычно включал Виктор, но переключала на другую волну, где играла спокойная музыка без надрывных шансонных текстов о загубленной жизни и предательстве, которые он так любил слушать по вечерам.

За ужином, уже сидя с тарелкой перед телевизором, она позвонила дочери, Насте, которой было двадцать восемь и которая жила отдельно, в съёмной квартире в другом районе города, работала дизайнером в рекламном агентстве.

— Мам, как ремонт? — спросила Настя после обычных приветствий.

— Медленно, — ответила Галина. — Вчера с Витей опять поругались из за плинтуса.

— Опять? Мам, ну сколько можно, — в голосе дочери прозвучала знакомая усталость, будто она слышала эту фразу уже сотню раз, что, впрочем, было недалеко от истины. — Он вообще хоть раз извинился за что нибудь?

Галина задумалась, пытаясь вспомнить.

— Не помню, если честно.

— Вот именно. Мам, я тебе третий год говорю, посмотри со стороны на эти отношения. Ты вкалываешь, ты тащишь ипотеку, тьфу, не ипотеку, ремонт этот весь тащишь, а он там кроссворды разгадывает и учит тебя жизни.

— Настя, не начинай, — попросила Галина, хотя внутри у неё уже давно копилось согласие с этими словами, только произнести их вслух самой она пока не решалась.

— Ладно, не буду, — вздохнула дочь. — Просто береги себя, мам. Ты не обязана всё терпеть.

После разговора Галина ещё долго сидела перед выключенным телевизором, думая о словах дочери. Она вспоминала, как начиналось их знакомство с Виктором, как в первые месяцы он казался ей опорой, человеком, на которого можно опереться после развода с первым мужем, оставившим её с маленьким долгом и большой обидой. Виктор тогда действительно многое делал руками, чинил, помогал, был внимателен. Куда всё это делось за шесть лет, она не могла точно сказать, будто оно истончалось постепенно, незаметно, как обои выцветают на солнце, пока в один день не понимаешь, что цвет давно уже не тот, что был при покупке.

Через день Виктор вернулся со смены, уставший, но в хорошем настроении, привёз с собой пакет продуктов, среди которых, как всегда, была пара банок пива по акции, и, кажется, забыл про историю с плинтусом. Он поцеловал Галину в щёку, спросил про ужин, и вечер прошёл спокойно, почти по домашнему тепло, будто и не было того скандала. Галина, наблюдая за этим внезапным теплом, думала о том, как легко Виктор забывает свои же обиды, стоит только сменить обстановку, и как трудно забывает она сама, аккуратно, по бухгалтерски, откладывая каждый неприятный эпизод в отдельную графу памяти.

Ремонт продолжался ещё месяц, с переменным успехом. Приходил прораб, невысокий, разговорчивый мужчина по имени Сергей, который относился к Галине с профессиональным уважением, обсуждал с ней каждую деталь, спрашивал её мнение, и Виктор, наблюдая за этими разговорами, всякий раз хмурился, будто чувствовал в этом какую то угрозу своему статусу.

— Ты с ним слишком много болтаешь, — сказал он как то вечером, когда Сергей уехал, а Галина всё ещё сверяла с ним по телефону цвет плитки для ванной.

— Виктор, это работа, мы обсуждаем ремонт.

— Ну да, ремонт, — протянул он с интонацией, в которой сквозило что то похожее на ревность, хотя Галина понимала, что дело тут не в ревности вовсе, а в том, что решения принимала она, а не он, и это задевало его гораздо сильнее, чем любые подозрения в измене.

— Виктор, если тебе не нравится, как я общаюсь с прорабом, предложи свой вариант, найди другого мастера, обсуждай с ним детали сам, я не против.

Он тогда промолчал, потому что найти мастера, обзвонить, договориться о цене, проконтролировать смету, это была работа, требующая усилий, а усилий он предпочитал не прикладывать, ограничиваясь громкими заявлениями о своём праве решать.

Однажды в субботу, когда оба были дома, Галина решилась на разговор, который откладывала уже полгода. Она сидела на кухне с чашкой кофе, Виктор разгадывал очередной кроссворд за столом напротив, и она, глядя на него, вдруг спросила прямо, без предисловий.

— Виктор, скажи честно, сколько ты за последний месяц потратил на ремонт?

Он поднял глаза от газеты, не сразу понимая, к чему это.

— Ну, я же клей покупал, гвозди какие то.

— Это на пару тысяч рублей, — сказала она спокойно. — А я за месяц потратила почти двести тысяч, часть своих, часть кредитных. Проценты капают каждый день, Виктор, ты понимаешь это?

— Галь, ну ты же понимаешь, у меня зарплата не такая, как у тебя, — начал он привычную песню.

— Я не прошу тебя платить наравне, я прошу честности. Ты постоянно говоришь, что ты хозяин в доме, что ты за всё отвечаешь, но по факту отвечаю я, финансово, организационно, за всё. А ты только критикуешь и раздаёшь указания.

Виктор отложил ручку, лицо его напряглось, стало жёстким, каким Галина видела его нечасто, только в самые тяжёлые моменты их отношений.

— Слушай, ну не начинай опять эту бухгалтерию, у нас же семья, а не фирма, где всё по счетам делится.

— Именно потому что семья, я и хочу честности, — ответила она. — А не разговоров про хозяина, которые звучат как оправдание, чтобы ничего не делать самому.

Он встал из за стола, резко, чуть не опрокинув стул.

— Знаешь что, Галина, ты можешь сколько угодно свои цифры считать, но факт остаётся фактом. Мужчина в доме я, и точка. Хочешь, чтобы я платил больше, найми себе кого нибудь другого, кто платить будет, но уважать тебя, как я, не будет никто.

Он вышел из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда в серванте. Галина осталась сидеть одна, глядя на остывающий кофе, и чувствовала внутри странное спокойствие, будто наконец услышала то, что давно подозревала, но боялась признать вслух. Уважение, о котором он говорил, давно превратилось в привычку контролировать и осуждать, а не в заботу и внимание, которые, как ей казалось раньше, стояли за этими словами.

Прошло ещё три недели. Ремонт близился к финалу, оставалось доделать спальню и повесить люстру в зале. Отношения между Галиной и Виктором стали холоднее, суше, разговоры сводились к бытовым вопросам, кто идёт в магазин, когда приезжает мастер, какого цвета брать шторы. По вечерам они всё чаще молчали, каждый уткнувшись в свой телефон или телевизор, и это молчание было тяжелее любых скандалов, потому что за ним не чувствовалось даже намёка на желание что то исправить.

Однажды в среду, когда Виктор был на смене, Галине позвонила мама, Валентина Петровна, поинтересоваться, как продвигается ремонт.

— Галочка, ты бы приехала как нибудь с фотографиями, посмотреть хочу, что там у тебя получилось, — сказала она бодрым, хотя и слегка ослабленным годами голосом.

— Мам, приеду обязательно, вот доделаем спальню, и приеду.

— А Витя как? Тоже помогает?

Галина на секунду замялась, не зная, что ответить, и мать, чуткая, несмотря на расстояние, сразу уловила паузу.

— Что молчишь? Опять у вас нелады?

— Мам, не хочу тебя грузить.

— Галь, ну ты же мне не чужая, говори уже, — настояла Валентина Петровна.

И Галина, впервые за долгое время, рассказала матери всё, как есть, про плинтус, про деньги, про слова о хозяине в доме, про то, как устала быть единственной, кто тащит на себе и работу, и быт, и этот бесконечный ремонт.

Мать выслушала молча, не перебивая, а потом сказала тихо, но твёрдо.

— Галочка, квартира то моя, ты не забывай. Я тебе её не переоформляла, потому что не видела нужды, но раз такой разговор пошёл, знай, что ты в своём праве. Если что, я хоть завтра готова подписать документы, чтобы ты чувствовала себя уверенно. А Виктор твой пусть не забывается, кто в доме прописан, а кто нет.

Слова матери легли на душу Галины неожиданным утешением, будто кто то напомнил ей о том, что она давно знала, но забыла держать в фокусе за суетой ремонта и попытками сохранить мир любой ценой. Квартира принадлежала матери. Виктор в ней не прописан. Формально он гость в её доме, сколько бы раз ни называл себя хозяином.

После этого разговора что то в Галине сдвинулось, будто внутренний узел, который она годами затягивала всё туже, начал медленно развязываться. Она стала внимательнее наблюдать за собой в отношениях с Виктором, замечать моменты, когда уступала не потому, что была неправа, а потому, что боялась конфликта. Замечала, как часто извиняется первой, даже когда виноватой не была. Замечала, с каким тяжёлым чувством ждёт его прихода со смены, вместо той лёгкой радости, что была раньше.

Развязка наступила в один самый обычный вторник, ничем не предвещавший бурю. Ремонт в спальне закончили накануне, поклеили новые обои, светлые, в мелкий цветочный узор, который выбрала Галина, невзирая на ворчание Виктора, считавшего цветочки слишком девчачьими для их возраста. Утром она ушла на работу как обычно, а Виктор остался дома, у него был выходной день между сменами.

Вернувшись вечером, Галина застала его на кухне за очередным кроссвордом, с открытой банкой пива, купленной, судя по чеку на столе, опять по акции.

— Привет, — сказала она, снимая пальто в прихожей.

— Привет, — ответил он, не отрываясь от газеты. — Слушай, а как называется столица Уругвая, семь букв?

— Монтевидео, это восемь, — машинально ответила Галина, проходя на кухню.

— А, точно, — он вписал слово, и тут же, без всякого перехода, добавил. — Слушай, я тут подумал, может, пора уже мебель новую в спальню присмотреть, раз обои поклеили. Шкаф старый уже совсем не смотрится на фоне новых обоев.

Галина остановилась у холодильника, доставая продукты для ужина, и почувствовала, как внутри неё что то неожиданно вскипает, будто последняя капля упала в и без того полную чашу.

— На какие деньги, Виктор? — спросила она, не поворачиваясь.

— Ну, как на какие, скинемся, — ответил он спокойно, будто это было нечто само собой разумеющееся.

— Скинемся, — повторила она с горькой усмешкой. — Виктор, у меня уже двести пятьдесят тысяч кредитного долга за этот ремонт. Двести пятьдесят. А ты предлагаешь скинуться на шкаф, купив предварительно пиво по акции, потому что на полную цену жалко потратиться, но на мебель у тебя, значит, деньги найдутся?

Виктор оторвался от кроссворда, посмотрел на неё исподлобья.

— Ты опять за своё. Я же говорю, скинемся, значит, вместе заплатим, что тут непонятного.

— А что вместе значит для тебя? Я плачу девяносто процентов, а ты десять, и потом говоришь всем, что мы вместе купили шкаф?

— Галина, хватит, — он повысил голос, отодвигая газету резким движением. — Достали уже эти твои разговоры про деньги! Я, между прочим, каждый день на работу хожу, устаю не меньше твоего!

— Я не спорю, что ты устаёшь, — ответила она, стараясь держать голос ровным, хотя внутри уже клокотало. — Но объясни мне, пожалуйста, почему при этом ты каждый вечер лежишь на диване с кроссвордом, а я после работы бегу в строительный магазин, вызваниваю мастеров, слежу за сметой, и при этом ты называешь себя хозяином дома?

— Потому что я мужчина! — выкрикнул он, вставая из за стола так резко, что стул с грохотом отъехал назад. — Потому что решения в доме принимает мужчина, а ты почему то постоянно пытаешься меня в этом праве урезать!

— Какие решения ты принял за последний год, Виктор? — спросила Галина, и голос её впервые за долгое время звучал не устало, а твёрдо, почти холодно. — Назови хотя бы одно.

Он открыл рот, чтобы ответить, но слов не нашлось, и это молчание, эта секундная пауза, в которой стало очевидно отсутствие ответа, разозлила его сильнее любых обвинений.

— Да пошло оно всё, — бросил он и вышел из кухни, снова хлопнув дверью, теперь уже дверью спальни, где на новых обоях с цветочным узором висело выглаженное постельное бельё, которое Галина сама стирала и гладила накануне.

Она осталась стоять у холодильника, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё что то окончательно затвердевает, будто раствор, который наконец схватился после долгого высыхания. Она поняла в этот момент с абсолютной ясностью, что терпеть больше не собирается.

На следующее утро, проводив Виктора на смену, суточную, значит, до завтрашнего вечера, Галина не пошла на работу. Она позвонила начальнице, сказала, что неважно себя чувствует, возьмёт отгул, и, оставшись одна в квартире, начала методично, спокойно, как всегда работала с цифрами и документами, собирать вещи Виктора.

Она не кричала, не плакала, не металась. Она доставала из шкафа его рубашки, аккуратно складывала в найденные на антресолях сумки, вместе с ними складывала бритвенные принадлежности, старые кроссворды, которые он хранил стопками, будто трофеи, его инструменты, которыми он так гордился и которыми почти не пользовался в последнее время. Работа заняла около трёх часов, и всё это время в голове Галины крутилась одна и та же мысль, ровная, без надрыва, что она делает единственно правильную вещь, слишком долго откладываемую.

Когда все сумки, числом пять, были собраны и выставлены в прихожую, она села на кухне, налила себе чай и стала ждать. Виктор должен был вернуться со смены к семи вечера следующего дня, но она не собиралась ждать так долго. Она написала ему сообщение, короткое, без объяснений, попросив приехать сегодня вечером после смены поговорить о важном.

Он приехал около восьми вечера следующего дня, уставший после суток дежурства, и первое, что увидел, войдя в прихожую, были сумки с его вещами, аккуратно составленные у двери.

— Это что такое? — спросил он, растерянно глядя на сумки, потом на Галину, стоящую в дверях кухни со скрещенными руками.

— Твои вещи, — ответила она спокойно. — Собрала всё, что смогла найти. Если что то забыла, скажи, соберу отдельно.

— Галь, ты что, серьёзно? — в его голосе смешались недоверие и начинающаяся злость. — Из за вчерашнего разговора, что ли? Из за шкафа?

— Не из за шкафа, Виктор. Из за шести лет, — ответила она, и голос её оставался ровным, будто она зачитывала бухгалтерский отчёт, а не разрывала отношения. — Из за того, что ты постоянно называешь себя хозяином в доме, который принадлежит не тебе.

Виктор замер, услышав последние слова, и лицо его медленно менялось, от растерянности к напряжённому вниманию.

— Что значит не мне? Мы тут вместе живём столько лет.

— Живём, — согласилась Галина. — Но квартира принадлежит моей маме, Виктор. Ты не прописан здесь, ты не собственник, ты даже не наниматель по документам, ты просто человек, который живёт со мной. И всё, что ты называешь своим домом, где ты якобы хозяин, юридически не имеет к тебе никакого отношения.

— Ты чего мне сейчас предъявляешь, — начал он, повышая голос, но в нём уже слышалась неуверенность, будто почва внезапно ушла из под ног. — Мы же семья, какая разница, чья квартира по бумагам?

— Разница в том, что ты шесть лет разговариваешь со мной так, будто я тут никто, будто ты решаешь, где стоять плинтусу, а я обязана подчиняться, потому что ты мужчина в доме. А по факту, Виктор, единственное, что ты внёс в этот дом за шесть лет, это свои претензии.

— Неправда! — выкрикнул он. — Я тебе и с ремонтом помогал, и по хозяйству, ты чего несёшь!

— Помогал, когда хотел, — ответила Галина, и в голосе её впервые за весь разговор прорвалась усталость, накопленная годами. — А хотел ты редко. В основном ты критиковал и требовал уважения, которое сам не зарабатывал.

Виктор молчал, тяжело дыша, глядя то на сумки, то на Галину, будто не мог поверить, что этот разговор происходит на самом деле.

— И что теперь? — спросил он наконец, уже тише. — Ты меня просто выгоняешь?

— Я не выгоняю тебя посреди ночи на улицу, — ответила она. — У тебя есть где остановиться, у брата, я знаю, ты сам говорил. Дай мне время подумать, а тебе дай время подумать, действительно ли ты хочешь быть в отношениях, где постоянно нужно что то доказывать и делить власть, вместо того чтобы просто быть рядом друг с другом.

Он ещё постоял немного, будто ожидая, что она передумает, что скажет, ладно, пошутила, оставайся, но Галина молчала, и в этом молчании была окончательность, которую даже он, привыкший не замечать очевидного, не мог не почувствовать.

— Ладно, — сказал он глухо. — Забираю вещи.

Он вынес сумки за два захода, погрузил в машину, и, прежде чем сесть за руль, оглянулся на неё, стоящую в дверях подъезда.

— Ты ещё пожалеешь, — сказал он, но в голосе не было прежней уверенности, скорее растерянная обида человека, который впервые в жизни столкнулся с последствиями собственных слов.

— Может быть, — ответила Галина спокойно. — А может, и нет. Пока не знаю.

Он уехал, а она вернулась в квартиру, прошлась по комнатам, чувствуя странную смесь облегчения и пустоты. Новые обои в спальне, светлый плинтус в зале с той самой щелью у трубы, которую так и не подмазали, всё это теперь выглядело иначе, будто пространство, наконец, стало полностью её собственным, без невидимого груза чужих претензий на главенство.

Прошёл месяц. Ремонт был окончательно завершён, Галина сама, без Виктора, доклеила плинтус герметиком, аккуратно, ровно, потратив на это целый субботний день и почувствовав неожиданное удовлетворение от того, что справилась своими руками, не хуже любого мастера. Мать приезжала посмотреть на готовую квартиру, хвалила обои, светлую кухню, и, гуляя по комнатам, как бы между прочим сказала.

— Галочка, я всё же оформлю на тебя дарственную, чтобы никаких вопросов больше ни у кого не возникало.

Галина не спорила, только кивнула, чувствуя, как внутри укрепляется ощущение собственной устойчивости, независимо от того, что скажет по этому поводу кто либо ещё.

С Виктором она не общалась почти три недели, кроме короткого сообщения о том, что забытые им инструменты можно забрать в любое удобное время. Он не забрал их сразу, и они так и простояли в коридоре, напоминанием о прошлой жизни, пока однажды в субботу он не написал, что заедет.

Он приехал в первой половине дня, выглядел похудевшим, будто месяц дался ему нелегко, и, когда Галина открыла дверь, некоторое время они просто стояли друг напротив друга, не зная, с чего начать.

— Заходи, — сказала она наконец, отступая в сторону.

Он вошёл, огляделся, отметил про себя аккуратно доклеенный плинтус, новые шторы в зале, которые она в итоге выбрала сама, без его участия.

— Хорошо получилось, — сказал он тихо, кивая на ремонт.

— Спасибо, — ответила она. — Инструменты в той коробке у двери.

Он подошёл, взял коробку, но не спешил уходить, будто хотел сказать что то ещё, и никак не мог подобрать слова.

— Галь, я тут думал весь месяц, — начал он наконец, глядя куда то в сторону, не в глаза. — Ты права была, наверное. Насчёт денег, насчёт того, кто чего вкладывал. Я как то привык считать, что раз я мужчина, значит, мне положено решать, а вкладываться не обязательно. Брат мне тоже самое говорил, когда я у него живу.

Галина слушала молча, скрестив руки, не перебивая, давая ему договорить.

— Я не знаю, можно ли что то исправить, — продолжил он, наконец посмотрев на неё прямо. — Но я бы хотел попробовать. Не так, как раньше. Понять, что ли, что значит быть рядом, а не хозяином.

Она молчала ещё несколько секунд, обдумывая его слова, взвешивая их так же тщательно, как когда то взвешивала графы в квартальном отчёте, ища, сходится ли баланс.

— Я не знаю, Виктор, — ответила она наконец, честно, без желания смягчить или приукрасить. — Мне нужно время. Сейчас мне впервые за долгое время спокойно одной в этой квартире, и я не готова торопиться с решениями только потому, что тебе стало неудобно жить у брата.

— Дело не в неудобстве, — возразил он, но без прежней резкости, скорее с какой то новой, непривычной для него мягкостью. — Дело в том, что мне тебя не хватает. Правда. Я понял это только сейчас, когда потерял.

Галина посмотрела на него внимательно, пытаясь угадать, насколько искренни эти слова, насколько они отличаются от прежних заверений, которые так легко забывались стоило только вернуться привычному укладу жизни.

— Может быть, встретимся через пару недель, поговорим ещё раз, — сказала она наконец. — Не здесь. На нейтральной территории, в кафе каком нибудь. Обсудим, что каждый из нас готов менять, и готов ли вообще. Без гарантий, Виктор. Я не обещаю, что мы снова будем вместе.

Он кивнул, соглашаясь, и на мгновение в его глазах промелькнуло что то похожее на прежнюю растерянность, но теперь уже без злости, скорее с тихим принятием того, что решение больше не в его руках, что впервые за долгое время он не хозяин положения, а человек, который ждёт ответа.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Как скажешь.

Он забрал коробку с инструментами и ушёл, а Галина закрыла за ним дверь и постояла ещё немного в прихожей, прислушиваясь к тишине квартиры, которая теперь принадлежала ей полностью, по крайней мере на бумаге, и, кажется, впервые за долгие годы, по настоящему.

Через две недели, как и договаривались, они встретились в небольшом кафе неподалёку от её работы. Галина пришла чуть раньше, заняла столик у окна, заказала кофе и, глядя на прохожих за стеклом, думала о том, что скажет, если разговор пойдёт не так, как она надеялась, и что скажет, если, вопреки всему, надежда всё же оправдается.

Виктор пришёл вовремя, сел напротив, и некоторое время они оба молчали, разглядывая меню, которое ни один из них на самом деле не читал.

— Ну, здравствуй, — сказал он наконец, поднимая на неё взгляд.

— Здравствуй, — ответила Галина, и в её голосе не было ни прежней усталости, ни горечи, только спокойное ожидание того, что скажет этот разговор о них обоих дальше.

— Так что ты решила? — спросил он тихо.

Она посмотрела на него долгим взглядом, взвешивая всё, что произошло за последние недели, всё, что успела передумать наедине с собой в тихой, наконец принадлежащей только ей квартире, и, прежде чем ответить, сделала глоток кофе, будто давая себе последнюю секунду на раздумье.

— А ты как думаешь, Виктор? — спросила она вместо ответа. — Что изменилось в тебе за этот месяц, кроме того, что ты соскучился?

Источник🕵