Одиннадцать лет назад у Михаила пропал отец Федор. Как раз через месяц после свадьбы сына. Миша женился на Рите, она была в курсе, что свекор любил крепко выпить. В тот день он ушел, как сам сказал жене Анне:

- Чего смотришь, за добавкой я… к Кузьмичу, - и больше не вернулся.

Анна очень любила своего мужа, называла всего Феденькой, несмотря на то, что он буянил и мог приложить руку. А она оправдывала мужа:

- Это не он сам, в нем спиртное кипит, вот и не может с собой ничего поделать.

Михаил с Ритой тогда весь поселок обошли, все столбы фотографиями его обклеили, искали в подвалах, у бомжей, на вокзале, но так и не нашли и никто его не видел. Даже в районный город съездили и там искали, подали в розыск.

Анна в который раз переставила тарелку на столе. Суп давно остыл, покрылся тонкой пленкой жира, но она не убирала. Вдруг Феденька вернется голодный.

- Мам, хватит ждать, - сказал сын Михаил, входя в дом с порога.

Сапоги его были в тяжелой грязи, лицо серое от усталости.

- Мы с Ритой весь поселок обошли. До самого поворота на трассу. Нигде нет.

Анна не ответила. Она сидела у окна и смотрела на калитку. Федор ушел за добавкой позавчера вечером, но у Кузьмича не появлялся. Михаил вздохнул, сел напротив. Хотел сказать что-то резкое, что отец - пропащая душа, что вечно эти добавки доводят до беды. Но посмотрел на мать и язык прилип к нёбу. Анна места себе не находила, плакала.

- Может, в район съездить, Миш, там поискать, - осторожно спросила Рита, жена Михаила, она стояла в дверях, держась за косяк. – И обратиться к участковому.

- Можно, - глухо сказал Михаил. - Только толку. Он и раньше пропадал. По три дня. А потом заявлялся пьяный, злой.

Анна резко обернулась:

- Не смей! Не смей так про отца. Он… он хороший был. До того случая… Он первым парнем на деревне был, он же не был раньше таким. Красиво пел, и за мной ухаживало красиво, мне все девчата завидовали, я любила его, поэтому когда посватался, я не раздумывала. Не пил он тогда, только чуть-чуть по праздникам, - говорила мать и повторила дрогнувшим голосом, - до того случая…

Федор до того случая и правда был другим. Рукастым, веселым. В доме всегда порядок, заборы красил каждую весну, с сыном на рыбалку ходил. А потом этот Семка, и надо было ему заснуть на кукурузном поле.

Семка этот был несусветным алкашом, отсидевший несколько лет за кражи. Как он оказался в кукурузном поле, никто не понял. Видно, с ночи там уснул во хмелю. А жатка Федора шла с утра по росной траве и кукурузе, шумно, тяжело. Семка спал плотно, так крепко, что не услышал лязга ножей. Федор тоже не увидел, кукуруза стояла стеной, высокая, густая. А когда понял было уже поздно. Все-таки краем зацепил он его.

Суд был. Следователи копались долго, выясняли, был ли умысел. Но умысла не нашли. Федора оправдали. Сказали, несчастный случай. Семка сам виноват: пришел в поле пьяный, завалился спать.

Но Федора это оправдание не спасло. Он перестал спать. Ночью вскакивал, кричал, снились кошмары. Анна плашмя лежала рядом, боялась пошевелиться. Он мучился. А потом стал прикладываться к спиртному, а вскоре впервые ударил ее. Просто так, за ужином. Она не сразу поняла, что произошло. А он заплакал, упал перед ней на колени, прощения просил. Потом ударил снова. И еще. И пошло-поехало: запой, драка, слезы, просьбы простить, опять запой.

Михаил возненавидел отца, жаль было мать. Потом женился на Рите, а через месяц пропал отец. Со временем сын смирился, обыскав все кругом и подал в розыск в полицию.

Анна не смирилась.

- Он вернется, - тихо сказала она сейчас. - Просто… ему стыдно. Он боится.

- Боится? - Михаил горько усмехнулся. - Мам, он тебя полжизни унижал. Какое «боится»? Мам, хватит.

Но Анна уже не слушала. Она встала, надела старую кофту, ту самую, в которой обычно ходила по хозяйству.

- Куда ты? - спросила Рита.

- К оврагу. За домом Кузьмича. Там старая сторожка.

Михаил дернулся было, но Анна подняла руку.

- Не мешай мне

- Мам, я там пять раз был в этой сторожке, нет его там и не было.

Она шла медленно. Ноги ныли, колено болело, старая травма, после того раза, когда Федор толкнул ее с крыльца. Но она шла. К оврагу. Сторожка стояла кривая, покосившаяся. Дверь была приоткрыта. Анна переступила порог, сторожка была пуста…

Анна не могла смириться, что Федора больше нет, на каждый его день рождения подарок покупала и прятала в шкафу.

- Феденька вернется, а его подарок ждет, - говорила она.

Уже и внук Санька родился у нее, правда она с ним забылась немного, отвлек внук ее от горя, постепенно вошла ее жизнь в свое русло Анна.

Прошло одиннадцать лет. В поселке давно перестали говорить о Федоре. Сначала искали: полиция, волонтеры, соседи. Облазили все: лесополосу, старый карьер, даже болото за фермой. Ничего. Анна тогда слегла, сердце шалило. Михаил с Ритой выхаживали ее как могли. А потом пришел участковый, развел руками:

- Пропал без вести. Будем считать… ну, всякое бывает.

Что значит «всякое», никто не уточнял. В поселке шептались: то ли утонул, то ли руки на себя наложил, то ли ушел в запой и замерз где-нибудь в поле. Анна слушала, крестилась и молчала.

Рита пыталась свекровь растормошить:

- Мама, ну сколько можно? Живи для себя. Внук вот - Санька.

Анна качала головой:

- Погоди. Чует мое сердце - живой он.

И вот однажды ближе к вечеру в середине октября, когда потемки сгущались рано, а за окном моросило, кто-то постучал. Тихо. Неуверенно. Один раз, потом второй, потом долгая пауза.

Михаил был на смене, Рита в магазин ушла. Анна сидела одна у телевизора, но не смотрела, вязала носок уже второму внуку Ромке.

Стук повторился. Она поднялась, сердце екнуло, перекрестилась на всякий случай и пошла к двери. Открыла. На крыльце стоял седой старик. Сутулый, в потрепанной куртке, лицо в глубоких морщинах, под левым глазом старый шрам. Но глаза его - Феденьки.

- Анна… - проговорил он тихо. - Здравствуй. Я вернулся.

Она не упала в обморок, она просто опустилась на порог, села прямо на холодные доски, и смотрела. Смотрела так пристально, будто пыталась понять - не призрак ли, не видение.

- Живой, - выдохнула наконец. - Я ж знала. Я ж всегда знала.

Федор переступил порог, помог ей подняться, руки у него дрожали, но были теплыми, живыми. В доме запахло табаком и еще чем-то чужим, дальним, не здешним. Они сели на кухне. Анна не отпускала его руку, боялась, что исчезнет. Федор молчал долго, собирался с мыслями. Опомнившись, она засуетилась, нужно покормить мужа. Он ел жадно, и даже крошки хлебные со стола смел в ладонь и забросил в рот. Видно, что голодный.

В это время вернулся Михаил и следом Рита. После объятий и удивления, наконец-то угомонились и Федор рассказал свою историю.

- В тот вечер, как я ушел к Кузьмичу… до него не дошел, свернул к магазину…Выпил я много. Не помню, сколько. Помню только, как шел через поле, а потом - темнота. Очнулся, трясет, грохочет. Я в каком-то товарном поезде, в углу, голова разбита, одежда в крови. А рядом никого. Наверное, меня избили до полусмерти и бросили в товарняк. Или сам упал, спьяну, и покатился куда-то.

Анна слушала, не перебивая. Только пальцы сжимала его ладонь все крепче.

- Очнулся я уже далеко. Денег нет, документов нет, все дома осталось. Вышел на какой-то станции, даже названия не знаю. Пошел куда глаза глядят, замерзал уже. Добрел до крайнего дома. Там старуха жила, Евдокией звали. Она меня впустила. Не испугалась, не прогнала. Только посмотрела и говорит:

- Сынок, раздевайся, рану обработаю.

- Сынок? - переспросила Анна.

- А у нее сын был. Непутевый. Гулял, пил, то пропадал, то появлялся. Деньги с нее требовал, вещи выносил. А потом под поезд попал. - Федор замолчал, провел ладонью по седым волосам. – Я ей сына напомнил, она и приняла меня. А потом… неважно. Я остался. Помогал по дому: печь чистил, дрова колол, забор поправил. Она меня кормила и чаем поила, коза у нее была, куры. И главное, я не пил. Ни капли. Не мог даже вспоминать о спиртном, воротило меня от него. Стыдно было перед ней. Она старая, добрая, каждый вечер молилась. Я и сам стал молиться. Ночью, когда не спалось. Просил прощения. У нее. У тебя, Анна… У Семки.

Анна всхлипнула, но сдержалась.

- Жили мы так. Год, другой, третий. Я привык. Думал, так и буду до конца. В поселок возвращаться боялся. Думал, вам без меня легче. Михаил меня не любил. Ты… ты бы простила, наверное, но я сам себе простить не мог. А потом Евдокия заболела. Две зимы промучилась, я за ней ходил. А на третью умерла.

- Вскоре объявились родственники, какие-то дальние. Дом продавать хотели, торопили меня. Пожить дали немного, но я понимал, чужой я там, без прописки, без документов. Спасибо Евдокии, оставила мне перед смертью денег, немного. Я не пил все эти годы, складывал. Что мог заработать, скотину пас. Копились рубли. И вот наскреб на билет…

В кухне повисла тишина. На стене тикали часы. Анна поднялась, подошла к окну.

- Где ты пропадал все это время? - спросила, не оборачиваясь. - Как поселок назывался?

- Маленькая станция, «Выселки». Леса кругом. Евдокия говорила - край света. Может, так и есть.

- А почему не объявился? Ну хотя бы письмо? Хотя бы весточку? Я бы приехала! Я бы… - голос ее сорвался.

- Боялся, - прошептал Федор. – Я же помню, как вы мучились со мной. Каким позором я был для семьи, руки на вас поднимал. Оттого и рассудил, что может вам без меня лучше, зачем вам такое ярмо на шее? И от бабки Евдокии не мог уехать, ну как бы она без меня, свыклась уже…

Анна повернулась. Глаза сухие, но в них укор.

Эх, ты, Федя, ушел и не вернулся. Одиннадцать лет. Я каждый день комод открывала, вещи твои перебирала. Каждый божий день… И внуки. Два мальчика: Санька и Ромка. Никогда их не видел. Они тебя не знают.

Федор встал, шагнул к ней, опустился на колени, прямо на старый половик, который Анна сама ткала. Взял ее руки.

- Анна. Я давно не пью и пить больше не буду. Никогда. Евдокия меня вылечила. Не знаю как. Не травой, не молитвой, а просто тем, что поверила. Поверила, что я хороший. Ты тоже верила. А я не верил себе. Теперь верю.

Федор с радостью и любовью смотрел на всех своих родных. И впервые за одиннадцать лет он подумал не о Семке, не о поезде, не о ночах в чужом доме. Он подумал:

- Домой пришел, наконец-то дома. Теперь навсегда, - и заплакал.

Источник🕵