Несмотря на свои пятьдесят семь лет, Фёдор Дементьевич, или просто Лапа, как его называли в родной деревне за мощные кисти рук и привычку всё обнимать приветствуя, выглядел намного моложе своих лет. Высокий, широкоплечий, с седой непокорной чёлкой, торчащей из-под ушанки, и глазами цвета старой меди, он стоял, упёршись в свежеструганные доски крыльца, и с удовольствием осматривал новый дом своего зятя.

— Смотри-ка, какой молодец-то. Ишь, какие хоромы ты отгрохал, — невольно вырвалось у него, и в тот же миг дверь дома распахнулась, и из неё вывалилась похохотавшая, моложавая, во всём похожая на отца дочка Наталья.

— А вы с моим зятем-то как два сапога пара, а ходушка ты моя, — подразнил он её, морщась от улыбки.

— Пап, ну хватить уже смолить-то, слышишь? — попросила дочка, хватая его за рукав. — Давай заканчивай, пойдём в дом, а то совсем замёрзнешь.

— Да мне уж пора, Натаха, — ответил Лапа, кивнув на багровый диск солнца, расплющенный между тяжёлых зимних облаков. — Мясо продать надо, пока свежее. Да и дома жена одна, волков бояться будет.

Потоптавшись у порога, обняв внуков, поцеловав дочь в макушку, он неспешно спустился по ступеням в ещё неухоженный, пустой, необжитый дворик. Снег хрустел под валенками, воздух пах морозом и дымом.

— Лохматый, Лохматый, ты где? — властно позвал он своего пса.

Из-за угла сарая вынырнул огромный чёрный кабель, весь в снегу и радости. Лапа ласково похлопал его литой круп, поправил упряжь, сбил сено в санях, забрался в тулуп, удобно устроился вразвалочку, облокотившись на тугой мешок муки под брезентом.

— Ах, какой подлокотник-то мягонький! — пробормотал он, утыкаясь в мешок щекой. — Ну всё, бывайте здоровы, гости ждём, — крикнул он, обернувшись.

И крупный, с мощным загривком кабель, крутившийся рядом, тут же рванул, заскрипевшими санями мгновенно обогнав Мерина, который уже перешёл на ровную рысь. Конь был старый, проверенный, прошедший войну и голод, и Лапа ценил его не за скорость, а за выдержку.

Проехав посёлок — десяток домов, церковь, клуб, магазин с вывеской «Хлеб» — и густую сосновую посадку, Лапа въехал в смешанный лес, где берёзы соседствовали со осинами, а ели стояли часовыми вдоль дороги. Солнце уже скрылось за холмом и стало быстро смеркаться. Тени деревьев сливались во мглу, и дорога, знакомая с детства, вдруг показалась чужой, неприветливой.

— А всё-таки хорошо, что я не поехал-то на новоселье в августе, — размышлял про себя Лапа, поправляя возжи. — Вот как всё удачно-то сложилось. Дотянул до нужного момента, да и сразу двух зайцев убил: и у молодых побывал, да и мясо продал.

— Однако башка-то моя с толком ещё варит, котёлушка-то моя, — самодовольно улыбался он, глядя на звёзды, проступавшие сквозь ветви.

Ну а дорога нырнула под гору и завернула по стиснутой валами долине ручья. Сани мерно покачивались на ухабах, словно убаюкивая, и Лапа, не отпуская возжей, вытянулся и с удовольствием прикидывал, как распорядиться выручкой. Новый плуг жене? Или подарок внукам? Или отложить — вдруг зима будет голодной?

А он почему-то не любил людей. Да не одни мангалы, — думал он про себя, глядя на темнеющий лес. — Не люблю я людей. Но правда не всех, а только тех, кто зарабатывать не умеет. Да не одни лентяи да простофили, тюлени, одним словом. Так он отзывался о таких, щурясь от злости.

— Да и зять, зять-то у меня тоже хорош. Ещё тот тюлень, буровой мастер называется, а цемента подкинуть не может. А пойди вон купи его. Тоже мне порядочный. Фу, — и он сплюнул даже, и слюна застыла на снегу маленькой ледяной бусинкой.

Но тут его размышление вдруг прервало испуганное фырканье гнедка. Конь тревожно прял ушами, раздув ноздри, снова зафыркал — не просто так, а по-настоящему, с подёргиванием губ, с белыми глазами. Лохматый же, бежавший впереди, сразу осадил ход и прижался к саням, заглядывая в глаза хозяину.

Лапа обернулся и, шаря глазами по сторонам, уловил какое-то движение вдоль вала. Смутные тени заскользили по гребню, не торопясь, не прячась. Да открыто, не таясь. Волки! — мелькнула мысль, и тут же противно заныли пальцы, и отвратительно засосало подложечкой — старый знак, который он помнил ещё с войны, когда волки ходили по разорённым деревням.

— А ну пошёл, пошёл! — сдавленно крикнул Лапа, наощупь хватая кнут. — Ну а хотя тот и без того уже перешёл на галоп, взмахивая хвостом, гривой по прыжкам, и понёсся по накатанной дороге, да так, что даже ветер засвистел в ушах.

Ну а деревья стремительно налетали из темноты и тут же исчезали за спиной, как призраки. За упряжкой потянулась вихрем шлейфом снежная пыль. Ну а волки, волки разом растворились во тьме, словно будто их не было. Но Лапа-то знал — они не исчезли, они просто обошли. Волки не гонятся вслед, они обгоняют.

Лента дороги вместе с ручьём петлёй огибала высокий длинный увал. Матёрый вожак, прекрасно знавший все эти окрестности, не спеша перевалил его и вновь вывел стаю на санный путь к тому самому месту, куда во весь дух и нёсся сейчас гнедко. Всё было точно рассчитано — как в засаде, как в охоте. Лапа, нахлёстывая коня, соображал, что же ему делать дальше. Эта стая так легко не оставит их в покое. И он чувствовал, какую смертельную опасность таит эта петля. Но повернуть обратно он не решился — посёлок был уже слишком далеко, а впереди, за поворотом, мелькали огоньки деревни.

— А вось принесёт, — успокаивал он себя, и, удерживая возжи одной рукой, другой нашарил под ногами топор. Тяжёлый, с клинком в два ладони, подарок деда ещё. Ну а тут внезапно Мерин дико всхрапнул и, взметая снег, шарахнулся в сторону. А на перерез упряжки тут же вылетела волчья стая — серые, мохнатые, с горящими жёлтыми глазами.

Крупный волк сразу же с ходу прыгнул на шею гнедка. Ещё миг — и конь упал бы с разорванным горлом. Но оглоблей ткнуло зверя прямо в грудь, и он рухнул на снег, взвихрив белую пыль. Ну а тут и Лапа опомнился. Схватил мешок с мукой и с силой швырнул его в стаю. Мешок полетел, словно пушинка, и ещё не успел увесистый кул упасть, как волки, подобной живой волне, накрыли его, разрывая в облако белой пыли.

Ну а за это короткое время Лапа успел выправить коня на дорогу.

— Давай, милый, давай, быстрее, быстрее! — осатанело кричал он, нещадно лупя и меряя кнутом. — Давай, родной, не подведи!

Но гнедко нёсся, взметая снежные хлопья из-под копыт, обезумев от страха и боли — волк всё-таки зацепил его шею, и кровь стекала по гриве чёрными ручейками. И он даже Лохматого обогнал, который, казалось, уже вырвался вперёд, но теперь отставал, вывалив язык, пенясь.

— Неуж-то оторвёмся? — промелькнула робкая надежда. И сани понеслись по ухабам, то взмывая вверх, то падая вниз. На поворотах Лапу бросало из стороны в сторону, и он едва не выпадал, цепляясь за борт, за седло, за что угодно. Ну а сзади неумолимо накатывала голодная стая, которая не упустит свою добычу. И Лапа ощущал это каждой клеточкой своего тела — тяжесть их дыхания, жажду их глаз, треск их зубов.

И вот вожак, клацая зубами, попытался достать Лохматого, который не поспевал за упряжкой, выбивался из сил. Но тут пёс, охваченный смертельным ужасом, так рванул за санями, словно его кипятком обдали, и с большим трудом догнав сани, плюхнулся в них, уткнувшись носом в мешки.

— Вези меня, хозяин, — говорил его взгляд. — Вези, куда хочешь, только не бросай.

Вытянувшись вдоль узкой колеи, стая бежала легко, почти скользила по снегу, молча и неотвратимо настигая выдыхающегося коня. Лапа отчётливо видел глаза волков, сверкавшие мрачным торжеством. Он слышал их прерывистое дыхание, похожее на хрип больного. Ещё немного, и, рыча от предвкушения горячей крови, они разорвут свою долгожданную добычу на куски.

Тогда он быстро стянул с себя овчинный тулуп и швырнул его на дорогу. Тяжёлый, тёплый, пахнущий потом и дымом. На мгновение стая замешкалась, но, быстро обнаружив обман, тут же возобновила погоню с ещё большей яростью — звери чуяли, что добыча близка, что она слабеет, что она отдаёт им своё тепло.

Ну а Лапа продолжал сбрасывать одежду — то шапку-ушанку, то рукавицы, то валенки. Но однажды обманутые звери уже не обращали на них никакого внимания. Голодная, разгорячённая преследованием стая жаждала крови и неумолимо сокращала расстояние. Бешеная, изматывающая гонка приближалась к безнадёжному и жуткому финалу.

Охваченный паникой Фёдор Дементьевич, не умолкая, неистовствуя, вопил, брызгая слюной, то на коня:

— А ну давай, давай, гнедко, давай!

То, обернувшись, устрашающе тряс топором:

— Ух, порублю всех, порублю к чёртовой матери!

И казалось, ещё несколько секунд, и этот матёрый волк повиснет у него на руке, но остальные будут уже рвать ещё живого. Сейчас, сейчас я вам, — прошептал он, лихорадочно оглядываясь. А за его спиной жался Лохматый, и глаза Лапы вспыхнули каким-то дьявольским огнём, увидев его.

Собака, живая кровь, живая плоть — вот чего жаждала стая. И он подтолкнул ногой пса навстречу неминуемой гибели.

Но бедняга, широко раскинув лапы, сумел удержаться, и всё его существо выражало только одно — неудоумение, смешанное с обидой. «Как же так?» — говорили его глаза. «Мы же вместе бежали, мы же друзья».

— А ну пошёл, паскуда, а ну пошёл! — срываясь на петушиный фальцет, завезжал разъярённый Лапа, нанося решающий увесистый пинок.

Лохматый тут же сдавленно охнул, скособочился, сомкнул челюсти и мёртвой хваткой вцепился в борт саней — когти впились в древесину, оставляя глубокие борозды. А волки уже приближались, их дыхание обжигало спину.

Тут Лапа упёрся спиной в передок саней, поджал ноги и с такой силой вдарил по лобастой голове, что пёс, оставив на гладко отполированном дереве светлые борозды от своих мертвецки вцепившихся когтей, тут же слетел с саней, перевернулся несколько раз в воздухе и рухнул на дорогу.

И сразу слух полоснули истошный визг и глухое рычание. Стая накрыла его, и дорога исчезла под серыми спинами, под вспыхивающими клыками, под клубами снега и крови.

— Всё, конец, — подумал Лапа, передёргиваясь, и в памяти его остался только немигающий укоризненный взгляд собаки. На всю жизнь остался.

А упряжка вывернула из ложбины на заснеженный холм, а откуда уже мерцали редкие огоньки деревни. Измученный конь лишь только сейчас замедлил свой бег, и только тогда полураздетый Лапа почувствовал, как всё его тело сотрясается от страха и холода. Закопавшись в сено, он натянул сверху кусок брезента и настороженно вгляделся в удаляющийся непроницаемый чёрный лес. А что же там сейчас творится? Но страх постепенно, постепенно отступал и уходил куда-то внутрь, словно прятался, засыпая, как засыпают волки после добычи.

Однако, раз за разом прокручивая в памяти произошедшее, Лапа невольно ёжился. Въехав на окраину деревни, он продержал запалённого коня, как бы не загнать совсем.

— Да добрый же всё-таки у меня Мерин. Какой же он молодец. Другой бы даже и не сдюжил такой гонки, — бормотал он, гладя коня по мокрой шее.

Подъезжая по унылой пустынной улице к своей красавице-избе за сплошным крашеным забором, он тут вдруг расчувствовался. А вот ведь как бывает-то. А ведь мог и не увидеть её больше. Мог и не вернуться. И слёзы, которых он не проливал с войны, вдруг подступили к горлу, но он тут же прогнал их, закашлявшись.

Ставни дома были плотно закрыты. Свет в окне не горел.

— Спит, наверное, чёртовка, — пробормотал он.

И словно из дремоты вынорнул, промямлил что-то невнятное и выбрался из саней. Скрипнув, отворил ворота, ударил сапогом по двери, и в доме послышалась возня. Поспешные шаги засеменили по полу, и заветный засов со скрежетом отодвинулся.

Дверь приоткрылась, но он, даже не удостоив взглядом тощую фигуру в сенях, проскользнул мимо, щёлкнул выключателем, но тьма.

— Так, лампочка перегорела, Федя, не горит, — тихо пояснила ему жена.

Он чертыхнулся и скрылся за пёстрыми занавесками жарко натопленной горницы.

— Так я ж тебя не ожидала так скоро. Думала, ты завтра приедешь, — оправдываясь, засуетилась хозяйка.

— Ты давай на стол накрывай, чай ставь. Я замёрз как собака, — бросил он, тяжело вздыхая и опускаясь на табурет у печки.

— Эх, чёрт, гнедко-то на улице! — вспомнил он вдруг.

Нахлобучив старую ушанку, он тут же стремительно выскочил наружу, распряг, завёл Мерина в тёмное стойло. Только сейчас, накинув попону на дрожащие взмыленные бока, в кормушку подбросил охапку душистого сухого сена.

— Ну всё, полег. Отдыхай, давай, наедайся. Вот тебе, вот ещё за службу твою, — подсовывал и подсовывал благодарный хозяин.

Но конь его почему-то отворачивал морду. Он действительно отвернулся, будто не хотел смотреть в глаза.

— Да что это с тобой? Ты чего это? — удивился Лапа.

А, ну да. Если бы не Лохматый, то мы все бы погибли. А ты всё понимаешь. Всё понимаешь. Так это я тебя спас. Ведь я тебя спас, — горячо шептал Лапа, гладя коня по морде.

Но конь тяжело дышал и упорно смотрел только в одну точку — в темноту, в пустоту, туда, где остался Лохматый.

А может, вы и не погибли бы? — вдруг откуда-то изнутри прозвучал неожиданный голос. — Топором бы саданул одного, глядишь, другим бы страшно стало, а то на порубленного-то собрата, и другие бы позарились. Может, и отбились бы.

Да, от этой простой мысли он даже поёжился. Совсем расклеился, что ли? Зачем себе голову-то морочу? Что сделано, то сделано, ведь не вернуть назад. Всё правильно сделано. Всё правильно, — повторял он себе, как заклинание.

И вот, проходя мимо конуры, он зацепился за цепь, и она жалобно и сердито звякнула, обжигая тупой болью ладонь.

— Эх, нету больше собаки-то, — пробормотал он, глядя на пустую конуру, на замёрзшую миску, на цепь, которая теперь ни к чему не была пристёгнута. — Одинокая конура.

И, преодолевая внезапно навалившуюся слабость, Фёдор Дементьевич вернулся в избу. Жена его ждала у накрытого стола — хлеб, сало, каша, чай в самоваре. Умывшись в прихожей, он сел, прижался спиной к тёплой печке и замер, как будто оледенел.

— Ну а ты как съездил-то, Федя? Молодых-то видал? — спросила жена, подливая чай.

— Чего? Да видал, видал. Живы, здоровы. Понастроили хоромов себе с удобствами, даже газом топят. Обещали на недельку заехать, по хозяйству помочь.

— Так у них не бойсь там дома-то у самих ничего не сделано, — робко возразила жена.

— Ничего, у себя всегда успеется. А мясо-то, мясо-то продал, а то нет?

— Так мясо-то не редька, только свисни и нет его. Как горячие пирожки разлетелось.

И он ощупал толстую пачку купюр в нагрудном кармане и тут же вспомнил о подарке. Достал из другого кармана свёрток.

— На, держи, — развернул он цветастый платок.

— Ой, спасибочка, Федя. Ой, спасибо. А хорош-то как, — жена прижала платок к груди, глаза её заблестели.

— Да будет тебе трепаться, — грубовато оборвал её Лапа, хлебая суп.

Примерив обновку у зеркала, жена ещё больше оживилась, и на губах её заиграла несмелая улыбка. Сдвинув посуду со стола, она вдруг произнесла:

— Пойду-ка отнесу Лохматому поесть.

Лапа тут едва не поперхнулся. Чай пошёл не в ту сторону, он закашлялся, лицо покраснело.

— Ты положи, положи, я сам покормлю, — поспешно забормотал он. — Я и покурю заодно перед сном. Посмотрю на звёзды. Да и гнедко поить надо.

Взяв миску, он быстренько вышел на улицу, покурил, напоил Мерина, а затем снова закурил, глядя на звёзды, которые казались сегодня особенно далёкими и холодными. И сколько бы Лапа ни пытался убедить себя, что произошедшее было неизбежным и оправданным, гибель Лохматого не давала ему покоя. Она словно заноза сидела в его голове, аж огнём палила.

Ночью в постели Лапа ворочался без конца и никак не мог уснуть. Перед его воспалённым взором вновь и вновь возникала одна и та же картина. Сквозь снежную круговерть вздымал тёмный силуэт, плавно переворачивался в воздухе и исчезал в гуще голодной разъярённой стаи. И в этой темноте, словно из-под самого окна, доносились какие-то странные непонятные вздохи. Будто кто-то рядом, будто кто-то пришёл. И он долго прислушивался к ним, пока наконец незаметно не провалился в сон.

И снова стая его догоняла, снова окружала, неумолимо затягивая в ту же самую петлю. Вот-вот-вот. И в голове нарастал этот гул смерти, и Лапа даже заметался по постели.

— Федя, Федя, что это с тобой? Ты заболел, что ли? — жена затрясла его за плечо.

Ну а Лапа, затравленно уставился на неё. Он никак ещё не мог понять, где вообще находится, где волки. Он всё ещё жил в этом пережитом видении. Наконец огляделся. Узнал свой дом, свою жену, печку, занавески.

— Нет волков.

— Ох, слава богу, — облегчённо выдохнул он.

— А ты чего кричал-то так, Федя? — встревоженно спросила его супруга.

— Да мясо, видимо, переел. Мутит что-то, — соврал он, отводя глаза.

— Не говорила, видать: спи, давай, — а жена участливо гладила его седые непокорные кудри.

Так она и уснула, оставив свою маленькую жёсткую ладонь у него на голове. Ну а Лапа осторожно убрал её и напряжённо лежал, слушая ночную тишину. Чем усерднее он пытался отвлечься, подумать о чём-то приятном — о внуках, о новом плуге, о весне, — тем навязчивее лезли в голову мысли о Лохматом. Где же он? Как же он там? С какой тоской он вспоминал, как впервые принёс его домой — ещё безымянного щенка, влажного, трясущегося, с закрытыми глазками. Как радовался, что растёт сильным и не признаёт чужих. Страж усадьбы. И его чёрная масть, как уголь, в снегу. Как преданно смотрели его глаза, как он ликовал, как суматошно прыгал, захлёбываясь счастливым лаем, встречая его с охоты. И с какой покорностью он всегда исполнял все его желания. А вот последний приказ он так и не исполнил. Пришлось самому.

И сон никак не шёл.

Промучившись до утра, Лапа осторожно встал, оделся, вышел в сени и отпер дверь. А на крыльце из предрассветной мглы вдруг возникло это косматое чудище.

Морда вся рвана на хлостутах кожи, ухо, болтающееся на тонкой полоске хряща, и слипшаяся колючковатая шерсть, вся в крови, в грязи, в снегу. Лохматый?

— Да не может быть, Лохматый, — прошептал Лапа, и голос его дрогнул.

И растерявшийся Лапа невольно даже попятился, споткнувшись о порог. В его голове вновь возник этот нарастающий гул беды. Что же ты пережил-то, собака? И его взгляд, полный невысказанного ужаса, застыл на израненной морде. Казалось, каждое рваное пятно на шкуре было отпечатком пережитого кошмара — зубы, когти, холод, голод, предательство.

Лапа чувствовал, как холодный пот стекает по его спине, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел что-то ещё сказать, что-то спросить, но слова застревали в его пересохшем горле.

А Лохматый, шатаясь, сделал шаг вперёд. Его глаза, некогда полные преданности и радости, теперь смотрели с какой-то неземной болью, смешанной с отчаянием. И он издал тихий протяжный стон, который, казалось, проникал в самые глубины души Лапы, пробуждая там давно забытые страхи — не страх перед волками, а страх перед собой, перед тем, что он сделал.

— Ты, ты прости, прости меня, — наконец выдавил из себя Лапа, и его голос сильно дрожал, как у старика, как у ребёнка.

Он не мог поверить своим глазам. После всего, что он видел во сне, после той картины гибели, увидеть Лохматого здесь, пусть даже и в таком состоянии, было просто чудом. Или наказанием. Или и тем, и другим.

А собака снова застонала, прижимаясь к ноге Лапы. Её тело дрожало, словно от сильного холода, хотя утро было ещё совсем прохладным, но не настолько, чтобы вызвать такую дрожь. И Лапа опустился на колени, осторожно протягивая руку к израненной голове собаки. Шерсть у неё была жёсткой, грязной, местами слипшейся от крови и грязи, но тёплой. Живой.

— Ты прости, прости меня, друг, если сможешь, конечно, — шептал Лапа, гладя его по голове, и он чувствовал, как под его пальцами дрожит каждая мышца, каждый нерв.

Лохматый прикрыл глаза, словно наслаждаясь прикосновением, но в его стонах по-прежнему звучала только одна боль — не физическая, а другая, которую Лапа не мог назвать.

Лапа поднял взгляд на дом. Жена ещё спала, и он не хотел пугать её этим зрелищем. Он должен сам разобраться с этим, и он должен был помочь Лохматому.

— Пойдём, давай пойдём, — сказал Лапа, помогая собаке подняться.

И Лохматый медленно двинулся за ним, но каждый шаг давался ему с большим трудом, и Лапа чувствовал это — тяжесть, слабость, ту агонию, которую он сам ему причинил.

Дома, в тепле и в тишине, хозяин принялся осматривать раны Лохматого. Они были очень глубокими, рваными, от зубов множества хищников, а он промывал их тёплой водой, обрабатывал зелёнкой, стараясь не причинять лишней боли. И Лохматый терпеливо переносил все манипуляции, лишь изредка тихонько поскулив, глядя на хозяина взглядом, в котором не было ни обиды, ни ненависти — только усталость и что-то похожее на прощение.

Когда старик закончил, он уложил Лохматого на старое одеяло у самой печки, и собака, казалось, сразу же уснула, тяжело дыша, изредка вздрагивая во сне. Ну а старик сидел рядом, наблюдая за ним, и чувствовал, как напряжение хоть медленно, но потихоньку отступает. Но мысли о произошедшем не давали ему покоя. Что же на самом деле случилось и каким образом собаке удалось вернуться живой, хоть и в таком виде? Но Лапа знал, что ответы на эти вопросы ему уже не найти. И что важнее ответов — он знал, что обязан. Своей жизнью он обязан Лохматому, и теперь он уже не оставит своего верного друга, потому что он обязан ему — жизнью, совестью, душой.

Источник🕵