— Муж мой, вы вернётесь сегодня?

— Да, жди после захода солнца. Буду с подарком.

Лета поклонилась до пояса. Она была ещё не одета: всё тело до пят закрывала пара светлых халатов, а волосы почти коснулись пола, но Зэра, вопреки правилам и обычаям, ходил в её комнаты в любое время ночи и дня. Лета не препятствовала.

Совсем недавно эта-мезоны, требующиеся для корректной работы дезинтеграционного механизма в капсулах телепортации, “закончились” на Меркурии: космические лучи от Солнца потеряли десять в пятой степени электронвольт от энергии, и этого было достаточно, чтобы частицы распадались в одну тысячную секунды быстрее, чем их успевали стабилизировать. И хотя снижение началось около ста пятидесяти лет назад, “переезд” откладывали до последнего: строить “фабрики” на Венере и оформлять дополнительное киберпространство под управление ими было, в сравнении с единовременным перемещением и частичной калибровкой старой кибер программы, долго и дорого. На сегодняшний день запасов эта-мезонов осталось только на ближайшие сорок с небольшим лет, а поэтому медлить нельзя было.

Зэра нажал на рубин в кольце и очутился в своём кабинете. Раздался стук — Ира никогда не опаздывала — и дверь открылась с приятным шорохом: новый ковёр подоткнули под самый порог. Ира склонила голову и плечи и быстрым движением положила на стол листы, придерживая шаль из органзы: в моду вернулась полупрозрачность, на этот раз как идея физического воплощения лабильности фантазии. Зэра, как и многим, нравилось наблюдать за изменениями, но в узком кругу они придерживались старых решений.

— Ира, физические копии можешь не делать, — сказал он, вручая ей подписанный документ. — Сразу оцифровка, и отправляй.

— Конечно.

Она улыбнулась, но отсвет ткани не дал рассмотреть движения губ.

Из кабинета они вышли вместе, но в холле распрощались. Зэра спустился по лестнице до ресторана, где продавался любимый кофе Леты: из продолговатых зёрен она шлифовала восьмигранники, и, по её словам, на этот сорт краска ложилась лучше, чем на остальные.

— Эксцельзу, пакет.

Бартендер был, видимо, стажёром, а поэтому только кивнул. Зэра нахмурился, но оставил разбирательство до следующего раза. Сейчас ему было важнее успеть до закрытия лавки живописцев.

В городе оказалось на редкость малолюдно. Зэра кинул карту на брусчатку и, пока автомобиль собирался, вгляделся в плывущие фигуры. Один мужчина привлёк его внимание: уже немолодой, он медленно и гордо шёл, расправив плечи, и его тело можно было увидеть отчётливей, чем у остальных, вплоть до глубокого шрама, проходящего по гребенчатой и портняжной мышцам. Садясь за руль, Зэра не мог не порадоваться: лет триста назад старость резко посчитали уродством и, пусть не в полной мере, но стали скрывать. И вот, наконец-то он увидел изменения в обратную сторону.

Невысокие улицы мелькали за стёклами — Зэра ехал быстро, мысленно перебирая названия стран, начиная от тех, что были при его рождении. Ему нравилось вспоминать их в разной последовательности: по величине, году основания, длине существования или как-то иначе. Необыкновенно плодоносным был период войны с искусственным интеллектом: территории захватывали то человечество, то его противник, и каждая пядь земли вновь и вновь меняла название. И он, и остальные переждали эти года на Марсе, тогда ещё мало освоенном, но пригодном для жизни. Как раз к концу тех пяти тысяч лет им наскучил матриархат, и из всех предложенных вариантов они остановились на полной ему противоположности. Зэра и сейчас с теплом иногда вспоминал дни под прозрачными куполами: небо за ними всё время было пыльное, а почва напоминала по цвету раскрошенный в песок старый, пожелтевший местами кирпич. Тот самый, из которого строились дома, когда он был мальчиком.

В этой пустыне, так не похожей на земные, почитать женщину казалось не только верным, но необходимым. Быть слушающим и служащим. Обожествить её и поклоняться, пока кругом на всей поверхности не было ни жизни, ни смерти.

До закрытия лавки осталось не больше получаса, и Зэра прошёл мимо экспонатов вглубь: через зал моделей древней техники, через комнаты, полные самых различных материалов и инструментов, пока не дошёл до теплицы. Здесь, в парящих полусферах, спали зародыши растений. Ассортимент обновлялся нечасто, но искусно: среди бесконечного множества возможных вариаций, любую из которых автоматы генетической модуляции могли создать за несколько секунд, хозяева или их подчинённые находили поистине впечатляющие экземпляры. А Лета, во-первых, любила цветы и, во-вторых, использовала их как украшения. Ему особенно нравились её сиреневые Нуазеттки, которые она носила на правой ключице, когда на музыкальных вечерах играла на коласьоне.

Из всего представленного разнообразия Зэра выбрал две вещицы. Оба ростка должны были распуститься цветками, напоминающими по форме бабочек: Изумрудного Махаона и Перваншевого Веточника.

На порог их дома на Ниобе он переместился, как только вышел из лавки. Постучался коротко. Голубые и оранжевые фонари слегка освещали тропинку в сад, а над террасой тускло горело искусственное солнце, едва дотягиваясь лучами до подушек на клиниях. Слепое небо глядело мириадами ярких зрачков. Чёрное этим особенным цветом космоса. Зэра засмотрелся, как и всегда, пока не почувствовал, что теряется в безбрежном пространстве. Ему до сих пор было странно не испытывать страха перед пустотой: она ужасала его тысячи лет подряд, а потом однажды внезапно перестала, словно и не было ничего.

Дверь с шорохом отъехала вбок, Зэра обернулся, и Лета поклонилась.

— Я ждала вас, муж, — сказала она, распрямившись, и свет из комнат очертил её силуэт.

— Это тебе, — Зэра протянул ей небольшую шкатулку с живым узором и добавил, — откроешь после.

Он любил смотреть, как глаза Леты светятся, когда она прикасается к чему-то ещё невиданному, но точно так же он знал, что ей нравится проживать эти мгновения в уединении. Лета кивнула.

Они прошли внутрь — Зэра скинул сандалии у порога — и направились к западной гостиной, где всегда ужинали. Кристаллический экран не стали опускать: Зэра хотел танцев, и Лета приглушила свет и достала веера. Музыка заиграла тут же, юбки, подцепленные острыми краями вееров, поднялись в воздух, оголяя ноги, и теперь лишь бёдра и локти скрывала одежда. Лета повернулась, вскинула руки и превратилась в цветок, покачнулась… и раскрылась обратно.

Зэра не мог оторвать от неё взгляда. Дыхание останавливалось всякий раз, когда Лета замирала, но воздух обжигал лёгкие, стоило ей закружиться вновь. Его жена — женщина — мчалась в танце перед ним и перед беспристрастной, безмолвной вселенной не первый и не последний раз за многие-многие тысячи, за сотни тысяч лет, и теперь, как и тогда, он был заворожен её движениями. А может, и не он один.

Почти всю ночь — до восхода их маленького солнца, которое улетело озарять сад — они были вместе.

Проснулся Зэра днём. Лета спала в его кровати, рука запуталась в её волосах, и невидимые лампы светили так, будто за окном был пасмурный день. Вставать не хотелось, и он перенёсся мыслями в далёкое прошлое: они с Летой пережили столько эпох человечества, что впору было бы наскучить друг другу, как это произошло со многими. Рука об руку они забавлялись в самых удалённых уголках галактики, куда могла перенести их фантазия благодаря полученному над кварками и электронами контролю. Когда их маленькое сообщество получивших биологическое бессмертие переживало кризис сексуальности, они, конечно, перепробовали всевозможных радостей тела, но остались в браке. Они меняли внешность до полной неузнаваемости и противоположности, чтобы ни один клочок организма не был схож с предыдущим. В конце концов, они познакомились до того, как теломераза стала управляема, а значит, могли разойтись ещё в те времена, не нуждаясь больше в живом и близком существе ради избежания одинокой смерти.

Последняя мысль зацепила Зэра, и он вспомнил, какой была Земля в его молодости. Теперь таких пейзажей — стекло небоскрёбов, неоновые вывески и трассы-трассы-трассы для машин — осталось мало: Зэра не принимал участия во внедрении в умы человечества желания жить по-старинному, но только потому, что тогда недостаточно хорошо разбирался в психике и способах манипуляции ею. Лишь отсталые страны — ведь всегда есть отщепенцы — которых и было-то около десяти, отстраивали железные шпили в небеса, пока их граждане летали на машинах, внедряя металл и в свои тела, чтобы окончательно слиться с городами и их режущим светом. Впрочем, контраст вызывал одни положительные эмоции: посмотреть издалека на эти клубки вспышек, как на острую и переливающуюся диковинку, было приятно. Но приближаться желания не возникало: всё это существовало на Земле примерно пол его жизни и в гораздо бóльших масштабах.

А хотя он был бы не против пройтись разок по асфальту и зайти выпить в бар…

Лета проснулась, когда мужа уже не было рядом. Она поднялась быстро, накинула его халат — ей хотелось поскорее добраться до беседки в саду, чтобы там открыть подарок, а льняные паофу и грели, и пропускали ветер — и она уже пробежала почти все комнаты, как вдруг поняла, что выход на террасу не закрыт. Муж любил читать там, но всегда, уходя, задвигал балконное стекло обратно. А сегодня он быть дома не мог. Лета нахмурилась, но отложила шкатулку.

Она увидела мужа ещё с порога гостиной: он сидел в кресле, и толика волнения всё же кольнула её сердце. Она опустилась на пол практически против него, склонилась наполовину и, не поднимая головы, произнесла:

— Муж мой, что беспокоит ваш разум?

Он долго молчал.

— Лета, ты помнишь, когда мы воспользовались машинами телепортации?

— Много лет назад. Их обнародованием закончилась эпоха Близкой вечности и Хрупкой молодости.

— А мы их, выходит, изобрели того раньше…

Лета распрямилась. Её муж смотрел прямо, но этот взгляд, тяжёлый и хмурый, словно шёл сквозь неё.

— Муж мой, — она колебалась, — что произошло?

Он снова ответил не сразу, перед этим закрыв глаза, как будто мир резал их своим существованием:

— Мне кажется, что тебе называть меня так не будет верным. Мы… Нет, она и он поженились, а потом их не стало. Я помню эту свадьбу — и последующие — но ни одна из них не была моей. — Он запнулся, веки показали спрятанные до этого зрачки, и те были широкие. — Я хотел бы ошибаться, но почти уверен, что каждый раз, когда наш организм разрушался до своих субъядерных элементов, чтобы соединиться обратно, результат являл собой исключительно точную копию. Не оригинал.

Лета моргнула. Она прекрасно помнила все тесты и эксперименты. Образцы, которые сновали туда-сюда между двумя точками пространства: сначала совсем рядом, затем в разных лабораториях, пока в какой-то момент пункт приёма не построили за пределами атмосферы Земли.

Они, конечно, не были подопытными. Эта роль досталась другим, и Лета читала отчёты — их группа держалась открытости и максимально возможного равноправия — за прошедшими испытания следили, они прожили обычную для тех времён жизнь. Это был самый расцвет Хрупкой молодости, всего пара сотен лет до того, как название эпохи увеличилось, потому что было решено рассекретить ещё часть исследований, дав людям уже не замедленное внешнее старение, а в несколько раз продлив срок их жизнедеятельности.

Но ошибиться было попросту негде: и предметы, и живые существа были идентичны. Вплоть до квантового состояния частиц, что говорить о поведениях и психической активности. Опыты продолжались больше двух тысяч лет. Они, действительно, изначально занимались подачей импульса, который бы заставил одни атомы дробиться, чтобы из их частей собрались совершенно иные, но не было и речи об использовании такой методики для телепортации. Это бы означало настоящую смерть перемещаемого и появление его дубликата. А учитывая, что к тому моменту их возраст давно перевалил за приличествующую людскому роду отметку и не имел предпосылок к замиранию… Мочь жить вечно, но осознанно обречь себя на гибель было бы наиглупейшим решением.

— Но, муж… — Он прервал её.

— Я помню. Меня там не было, но я и не забыл.

Лета долго смотрела в пол. Ей хотелось спросить мужа, что именно навело его на эти мысли, на эти невозможные выводы, но она боялась. Ровно как тогда, до того, как её тело расщепилось впервые.

— Я уже сообщил остальным. Не всем, это ясно. Они предложили встретиться на Земле, но я настоял на звонке, как бы это ни было непривычно. Передатчик стоит в золотой комнате.

Лета кивнула, встала и ушла одеваться.

Через час все были в сборе. Опоздала лишь Сиижа, но она никогда не отличалась пунктуальностью. Её красные юбки и лазурное колье сверкали так же ослепительно, как если бы она была здесь.

— Зэра Ванар, зачем вы собрали нас? — с неторопливым возмущением спросил Роман.

— Вспомнить возможные и фатальные просчёты и в надежде, что вам удастся меня переубедить, — мерно ответил Зэра. — Сейчас я поясню.

Те, кто стоял, сели. Со Фэ налила себе и Сииже вина.

— Когда-то давно перед группой учёных предстал вопрос перемещения в пространстве быстрее, чем то позволяла скорость света, и без проблемы временнóй разницы. Решение ей было найдено, в каком-то смысле, задолго до них: червоточина. Но в процессе создания возникли затруднения.

— Чтобы нора была норой нужно открыть её сразу или хотя бы одновременно с двух сторон, — прервал его Винн Лерой, и его длинные волосы взметнулись от резкого поворота головы. — Зэра Ванар, я смею сказать за всех, что присутствующие здесь обеспокоены. Вы писали, что дело, пусть и несрочной, но большой важности. Пожалуйста, перейдите к сути.

Зэра покачал головой.

— Именно так: нора с одной стороны — лишь дырка. Искривившая, однако, пространство таким образом, что его плотность, а значит и масса, увеличились. Выходом была бы экзотическая материя с отрицательной массой, и тут повезло: она появлялась автоматически, составляя стенки нашей червоточины. Вот только скорость её появления была меньше скорости искривления. И, высчитав, что диаметр норы — без опасности возникновения чёрной дыры или схлопывания — не должен превышать радиус электрона в десять в третьей степени раз, мы, то есть, эта группа сконцентрировалась на том, чтобы уменьшить тело, а не расширить дыру. В этом была первая ошибка.

Исла Аша, наклонившись к супруге, что-то ей прошептал. Та кивнула, прикрыв глаза, и заговорила:

— Господин Ванар, вы намекаете на возможную нестабильность червоточины? Она была исключена мной в очередном из расчётов: постоянство прохода обуславливалось наличием нейтрино и антинейтрино, которые скапливались за пределами коридора в невообразимом количестве и из-за этого — и остановки в передвижении — начинали вступать в гравитационное взаимодействие, буквально растягивая нору в стороны, хоть и на сотенные доли секунды.

— Вы правы, Кали, но имел я в виду другое. Конкретно: образование неосновных, дополнительных чёрных дыр. Снаружи мне такой процесс кажется вполне реальным, но не влияющим на работу системы целиком. Но сверх этого я считаю гипотетическим возникновение субъядерных по размеру и чрезвычайно быстро исчезающих чёрных дыр внутри перехода. Маловероятным, конечно, но не несуществующим. Что, если какие-то частицы, допустим, глюоны, выкидывало по какой-то причине внутрь червоточины или, вернее, не засасывало в её внешнюю форму, и их количество в единицу времени в одном месте оказывалось таким, что образовывалась абсолютно крошечная чёрная дыра, которая, при достаточно близком расстоянии попросту могла захватить один из наших кварков или электронов.

*******

В комнате наступила тишина. Риза, меньше всех разбиравшаяся в физике, встала со своего места и пересела к мужу, прильнув к нему, и, несмотря на то, что этикет этого не позволял, он обнял её в ответ. Через несколько минут он проговорил:

— Предположим, так. Но потеря одной, десятка, даже сотен и тысяч частиц незначительна. Теоретически она может повлиять на конечный результат, но, судя по всему, неизмеримо мало. Мы не замечаем этого. — Он пожевал губу в задумчивости. — Я понимаю, что есть определённый риск нанесения некоего вреда, и предлагаю связаться с остальными, чтобы возобновить исследования в этом направлении, но мне думается, что практика доказывает в некоторой степени невротическую природу таких опасений.

Зэра грустно улыбнулся, и Лета бросила тревожный взгляд в его сторону. Её муж никогда не был подвержен эмоциональным всплескам и суждения выносил только после длительного раздумья. Могло ли это измениться? Вряд ли. Либо как доказательство его же собственных слов.

— Я опять же согласен, теперь с вами, Лю Ку-А. Более того, потерянная частица вполне может подлежать восстановлению: как обычно, клетки финального организма будут впоследствии делиться. Но то, что я вам сейчас рассказал, это не исход праздных размышлений на досуге, к сожалению. Я скоро уже доведу до конца.

Зэра отклонился в кресле и сцепил пальцы. Никто не перебивал.

— Второй ошибкой стало то, что опорой для личностного Я было утверждено единство генезиса. То, из чего состоит нечто, если это разъединить и собрать заново, составит то же самое нечто. А значит никакого телетранспортного парадокса нет на горизонте. Сложнее с появлением сознания, ведь, пока некто разобран, он в некотором смысле мёртв. Части те же, но нет жизни и разума. Соответственно, поднимается вопрос, будет ли после воссоединения частиц перед нами иное существо. Но и тут парадокс решается легко: ни кома, ни клиническая смерть не создают другое животное. Из этого следует, что остановившееся сознание, пусть и вместе с расщеплением, не означает конец существования. Все так думали, я не исключение. Но сегодня я осознал, что никогда моя нога не ступала на асфальт.

Тишина повисла надтреснутой люстрой. Затем кто-то усмехнулся, тоже как-то ломано, и снова не было слышно ни звука. Вскочила Винн Мейка — она единственная была одна — звякнули кристаллы на шпильках, но так и застыла. Её рука, прикрытая от плеча до пальцев тяжёлым вышитым атласом, тянулась куда-то вправо, скорее всего, к выключателю. Два рукава, скреплённые между собой несколькими тонкими цепочками, падали до самого пола, и по ним летели вверх кукушки.

— Я не знаю, почему именно сейчас разница стала заметна. Предположу также, что как минимум бóльший объём моих воспоминаний верен: часть я проверил на сходство с записанной историей, часть мы можем сравнить устно, — Зэра умолк, оглядывая всех.

— Но почему вы уверены в своих ощущениях, господин Ванар? — спросила Кали.

Её красивые чёрные глаза смотрели пытливо и настороженно. Пальцы вцепились в ручку дивана.

— Потому что у меня хорошая память. Я помню все чувства, что владели мной достаточно долго и пышно. Интерес — одно из них. И утром, представляя себя гуляющим по древним и современным мегаполисам, в которых я, по сути, прожил этим телом не меньше четверти жизни, я ощутил ровно его. Тот самый, который чувствовал, если сталкивался с тем, чему подобного никогда не встречал.

Кит и Ма Ра исчезли. За ними пропала и Винн Мейка, но остальные всё так же неподвижно сидели, и вид их был словно немного отрешён. Зэра продолжил:

— У меня нет доказательств, кроме умозрительных упражнений моей же собственной фантазии, поэтому я прошу попробовать вас представить нечто, что должно быть вам досконально знакомо. И если результат будет отличаться от моего…

Сиижа вскинула руку, и Зэра послушался её немой просьбы. Кали прикрыла глаза.

— На этом можем закончить, — произнёс Зэра спокойно, но твёрдо. — Любые ваши письма я готов принять.

Уходили постепенно. Сначала растаяли обессиленные позы Романа и Винн Лероя, затем, почти синхронно, испарились Лю Ку-А с Ризой и Сиижа с Со Фэ. Последними остались Кали и Исла Аша, но и их образы превратились в пустоту.

Лета молчала. Ей было нечего сказать. И даже воображение отказывалось работать: неоткуда было дать не то себе, не то мужу надежду. Или наоборот.

— Лета, — голос прозвучал измождённо, — моя жена, Лета И.

Она вскинулась, и Зэра увидел, как блестели её глаза. Он в миг подошёл и опустился на колени у её ног. Хотелось невозможного.

— Лета, то, что было произнесено сегодня — правда. — Она всхлипнула, но тут же утёрлась ладошкой. — И она, по-видимому, касается всех нас. И я вовсе не знаю, что с этим делать. Но всё-таки имею чёткое представление, чего точно не будет.

Лета посмотрела на него так, как всегда это делала, если он говорил что-то неожиданное, но желанное: с неискушённым удивлением ребёнка. Зэра улыбнулся так мягко, как мог.

— Я переведу все процессы в удалённый формат — больше мне не придётся бывать на Земле. А связь и аппарат для телепортации предметов у нас есть и без этого. — Он поцеловал её пальцы, и они были пленительно прохладны. — Я, буду честен, думал об этом не говорить. Не рассказывать, потому что, если всё так и есть, то какая разница, умру я или нет: начальная цель — жить вечно — не достигнута. Моими же руками.

Лета хохотнула, но тут же затихла. Истерики не было, а паника в голове уже затухала, и на смену ей Лета ожидала апатию, но та не шла. Опаздывала.

— Меня побудила мысль, что однажды, после очередного распада на мельчайшие куски материи, я соберусь и ничего не почувствую к тебе. Она напугала меня сильнее, чем осознание произошедшего.

Зэра усмехнулся ласково, глядя на то, как Лета утирает последние слезинки. Поэты, быть может, не согласились бы с его сравнением и назвали не подходящим моменту, но она была перед ним, словно Эос перед потерявшим дорогу странником.

— Я, здесь и сейчас, люблю тебя.

Лета вспыхнула.

Источник🕵