Когда я только начинал свою трудовую деятельность, судьба свела меня с удивительным человеком — настоящим потомственным охотником, последним из могикан таёжного края. Таких людей в наше время почти не встретишь: они уходят вместе с лесом, с тишиной, с теми самыми тропами, что помнят их след. Иван Михеич — так звали этого старого таёжника — происходил из рода, где охота была не ремеслом, но кровным призванием. Отец его, дед и прадед, выбрав путь лесного стража, отдавались ему всей душой, словно служили не себе, но самой тайге.

Этот седой, скуластый старик, чьи глаза сохраняли остроту взгляда хищной птицы, поведал мне многое из своей долгой жизни среди елей и кедров. Рассказывал он о разных случаях — забавных, удивительных, а порой и таких, от которых мороз пробегал по коже. Его голос, низкий и слегка хрипловатый от многолетнего вдыхания лесного холода, становился то теплым, как старый костёр, то вдруг пугающе тихим, когда речь заходила о том, что не поддавалось разуму.

— Я же сиротой вырос, — начал он как-то, закуривая самокрутку и глядя сквозь дым в окно, за которым шумел дождь. — Мать и отца своих я совсем не помню. Меня вырастили дед с бабушкой, отцовы родители. Мать померла, когда я только на свет появился. А отца… отца я тоже не помню. Мне всего года три было, когда он зимой в тайгу ушёл и сгинул. Искали его, конечно, всей деревней, но нашли только весной, когда снег сошёл. Вернее, нашли то, что от него осталось. Охотники рассказали, что с шатуном встретился. Вот таким страшным был его конец.

Старик помолчал, прикусил губу, будто вновь видел ту весеннюю картину, о которой слышал в детстве. Потом вздохнул и продолжил:

— А мой дед, дед Тихон, можно сказать, дал мне путёвку в жизнь. Это благодаря ему я тайгу полюбил и с профессией определился. Он приучал меня к охоте с малолетства, с тех пор, как я едва на ноги встал.

И вот один случай, о котором дед Михеич поведал мне той осенью, я до сих пор не знаю, чем считать — невероятным мистическим происшествием или просто фантазией старого человека, уставшего от одиночества. Но в его голосе, когда он рассказывал, не было ни тени лукавства, ни охотничьей привычки приврать для красоты. Он говорил как человек, который сам до конца не понял, что с ним случилось, и эта непонятность мучила его всю жизнь.

Каждый охотничий сезон они открывали, как и положено, по осени. И начинали его всегда с подготовки. Глубоко в тайге, в нескольких днях ходу от ближайшей деревни, у семьи имелось своё зимовье — добротная, крепкая избушка, срубленная из толстых сосновых брёвен. Она стояла там десятилетиями, и ни один ветер, ни метель не могли поколебать её стены. Говорили, что если придётся, она и медвежий напор выдержит, так крепко была сбита.

Пока ещё стояли тёплые осенние дни, залитые мягким, почти летним светом, Иван с дедом Тихоном заготавливали дрова для печи на всю зиму. Таскали из леса тяжёлые чурки, складывали их в поленницу под навес. Заносили продукты — сало, крупу, чай, соль, — и снаряжение: лыжи, капканцы, ножи, тетиву для лука. Проверяли крышу, подкрашивали ставни, чинили, если где потрескалась стена. Место для избушки было выбрано продуманно: срубили её на небольшой возвышенности, рядом журчала таёжная речка, незамерзающая даже в лютые морозы, так что вода всегда была под рукой. И дорогу к зимовью, и охотничьи владения, где на протяжении десятков лет его семейство добывало зверьё, Иван знал с детства, как свои пять пальцев. Он мог идти по тайге ночью, закрыв глаза, и не споткнуться, так знал каждый корень, каждый поворот тропы.

Год за годом они с дедом отправлялись в избушку всегда вместе. Это была семейная традиция, нерушимый ритуал, священный для обоих. Но в тот сезон, о котором пойдёт речь, у Ивана случился завал с делами. Какие-то срочные поручения, заботы, от которых не отвертеться. Несколько раз они откладывали выход, переносили, ждали, а осень неуклонно катилась к зиме. Уже выпал первый снег — тот самый, липкий и влажный, что ложится на ещё не остывшую землю и тут же примерзает к траве.

И вот в один из таких отложенных дней дед Тихон, помолчав за завтраком и глядя в окно на серое небо, заявил внуку:

— Я пойду пока один. Пройдусь старой тропой, вдоль пересохшего ручья. Может, удастся мясца добыть. А если нет — так хоть пройдусь, и не обидно будет, что я с тобой тут зря просидел, да время потратил. А ты давай подтягивайся, как только с делами закончишь.

Иван хотел возразить, но понял, что дед прав. Старик уже тянулся к ружью, и спорить было бесполезно.

Эту тропу вдоль русла, ныне высохшего ключа, Иван знал прекрасно. Она была самой старой, ещё до Первой мировой выхоженной, когда в тех местах зверья водилось много, и охота ладилась с полудела. Но времена изменились. Новые поколения охотников проложили другие тропы, удобнее, ближе к водопоям, к зимним лежкам. По старой тропе теперь редко ходили, и ручей со временем пересох, перестал служить зверью водопоем, отчего и следы на его берегах почти совсем исчезли.

Только через три дня Иван, наконец, разобрался со своими делами. Он выдвинулся в след за дедом ещё до рассвета, когда небо на востоке только начинало бледнеть, словно кто-то тёр его мокрой тряпкой. Он и дед всегда выбирались в тайгу именно так — незаметно и украдкой, чтобы никому на глаза не попасться. Примета у них была строгая: если увидит кто посторонний, считай, фарта на охоте уже не будет, весь сезон пропадёт впустую.

Иван шёл не торопясь, придерживаясь едва заметного русла, где когда-то текла вода. Не мог надышаться свежим лесным воздухом, пропитанным запахом мокрой хвои, гнилых листьев и далёкой, ещё не пришедшей зимы. Любовался прекрасными видами осенней тайги: ели, укрытые первым инеем, казались серебряными, берёзы, ещё державшие жёлтые листья, горели в полумраке, как свечи. Припорошивший тропку снежок, первый признак надвигающейся зимы, настоящему охотнику настроения совсем не портил. Напротив, на белом снеге следы зверушек были куда как заметнее — каждая царапина когтя, каждый отпечаток копытца вырисовывались чётко, словно на бумаге.

Вот на этом первом снежке он и приметил след. Намётанным глазом, выработанным годами наблюдений, сразу определил: косуля. След был свежий, недавний, зверь прошёл не раньше чем час назад.

«Надо бы добыть этого зверя, — подумал Иван, осторожно двигаясь по следу. — Чтобы деда порадовать, и свою вину перед ним загладить, что сорвал совместный выход. Да и продуктов у нас маловато, к зиме неплохо бы запастись».

Он передвигался большей частью, уткнувшись глазами в землю. Снег лежал ещё местами, пятнами, а где и вовсе не было, и нужно было очень внимательно смотреть, чтобы не потерять цепочку. Заплутать в знакомых с детства таёжных дебрях он совершенно не боялся. Но тем сильнее было его удивление, когда, вдруг оглядевшись вокруг, он понял, что не может узнать место, куда забрёл.

Перед ним зиял овраг.

Иван мало сказать, как был удивлён. Никаких оврагов тут отродясь не было! Он все эти места сто раз во все стороны своими ногами исходил, каждый бугорок, каждую ямку помнил. Но вот он — овраг, сухой, глубокий, с крутыми склонами, поросшими мхом и низкорослым кустарником. Следы уходили дальше, вниз, по дну.

Охотник осторожно спустился. Почва была сухая, снега сюда попадало мало — глубинка, да ещё кроны деревьев наверху сплелись плотным шатром. Следы то и дело терялись на каменистом грунте, но Иван продолжал идти, вглядываясь в полумрак. И вдруг ему стало очень неспокойно.

Абсолютная, мёртвая тишина, которая стояла в овраге, не навевала умиротворения. Напротив, она была давящей, гнетущей, словно кто-то затыкал уши ватой и не давал слышать даже собственное дыхание. Иван невольно начал напряжённо вслушиваться в эту тишину, и в какой-то момент ему даже почудился человеческий голос позади — тихий, едва уловимый, словно кто-то шепнул ему прямо в затылок.

Он резко обернулся. Ничего. Только стены оврага, мох, тусклый свет. Постоял, прислушался, но кроме слабого шелеста ветра наверху, в кронах, ничего не услышал. Сердце забилось чаще. Он снова продолжил путь, но теперь шёл уже не столько за добычей, сколько от непонятного страха, что подступал к горлу со ледяными пальцами.

На небольшом заснеженном участке, куда пробивался скудный свет, он вновь отчётливо увидел косулий след — свежий, резкий, с отпечатками острых копыт. Пока всматривался в эти знаки, ему вдруг снова померещился за спиной человеческий голос. Не просто шепот — слова. Словно кто-то тихо что-то произнёс, намеренно приглушая голос, чтобы быть услышанным, но не разобранным.

Иван долго осматривался и прислушивался. Вращал головой, пытаясь поймать звук, но, как и в первый раз, ничего не удалось ни услышать, ни увидеть. А следов, по которым он шёл, становилось всё меньше и меньше. Вскоре оказалось, что он идёт по следу только одного животного — косули, которую преследовал. Других следов, побочных, пересекающихся, не было вообще, что для тайги было странно.

Овраг уже заканчивался, и снега становилось больше, так что отпечатки были ясные и чёткие. Но если честно, его теперь мало занимали мысли о добыче. Он то и дело оборачивался, озирался по сторонам, ему постоянно слышалось то тихое бормотание, то шепот, то едва уловимый скрип, как будто кто-то наступил на сухую ветку. Нервы его были напряжены до предела, руки сжимали ружьё так, что побелели костяшки пальцев. Впору было забыть про всё и бежать из этого проклятого оврага, куда бы ни вели ноги.

И вдруг цепочка следов, по которой он шёл, прямо на выходе из оврага внезапно прервалась.

Ровный, чёткий след шёл, шёл… и кончился. Как будто преследуемый зверь просто взмыл в небо и улетел, как на крыльях. Ни одного отпечатка дальше, ни царапины, ни следа отпрыжка. Просто пустой снег.

Иван остановился, ошарашенный. Осматривался, пытаясь понять, куда могла скрыться косуля, и вдруг увидел то, чего раньше не замечал: позади, на склонах оврага, то тут, то там, вспучивались едва различимые небольшие холмики. Заросшие мхом, присыпанные снегом, но очень похожие на те, что можно увидеть на старом заброшенном кладбище, на местах очень древних могил, давно забытых и заросших.

И именно в этот момент он вновь отчётливо услышал, как кто-то невидимый издал протяжный и гулкий вздох. Или стон. Как будто на его догадку, на ужас, что пронзил его мозг, тут же отозвалась тьма оврага.

Иван уже не выдержал. Он просто сорвался с места и опрометью бросился прочь, бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, снова вскакивая, не чувствуя ни веток, ударявших по лицу, ни камней под ногами. Как прибежал в родное зимовье — он даже не помнил. Память оборвалась, словно кто-то вырвал из головы кусок времени.

Он влетел в избушку, тяжело дыша, обливаясь потом, сбиваясь на крик… а деда нет.

Всё стояло так, как было оставлено в прошлый раз. Печь холодная, кружка на столе на том же месте, сапоги у порога не тронуты. Дед явно не приходил ещё. Но ведь старик отправился сюда ещё три дня назад! Как же так? Где он мог запропаститься в этих, всю жизнь ему знакомых местах?

Иван сидел в избушке, дрожа, не решаясь развести огонь, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. Время тянулось мучительно долго. Но, слава Богу, ничего не случилось. К вечеру за дверью послышались шаги — тяжёлые, усталые, но родные. Дед Тихон вошёл, отряхивая снег с плеч, и весьма недовольно взглянул на внука.

— Что это ты тут делаешь? — удивился он. — Я весь день по тайге бродил, и хоть бы какая зверь-птица промелькнули! Нет — ничего и никого. Просто так целый световой день по тайге протопал, как в мёртвом царстве.

Иван вытаращил глаза:

— Дед, да какой же день?! Три дня уже прошло, как ты в тайгу ушёл! Вот я сегодня, да, полдня по какому-то оврагу сюда добирался, так я и отправился-то три дня спустя после тебя!

Дед нахмурился:

— Какой овраг? О чём ты говоришь?

— Там, вдоль старого русла! Глубокий, сырый, я никогда такого не видел!

— Нет тут никаких оврагов и не было никогда! — возмутился старик. — И чего это ты мне тут выдумываешь, что три дня прошло! Как это может быть? Я вчера только из деревни вышел, сегодня утром в тайгу зашёл. Целый день ходил, вот и пришёл. А ты мне тут про три дня!

Парень всё рассказал деду — про овраг, про след, что оборвался, про холмики, про голоса, про бегство. Но старик с большим недоверием отнёсся к рассказу внука. Он смотрел на него, как на человека, которого подменили, или который сошёл с ума от лихорадки. До самой поздней ночи они спорили — в какой день кто вышел, есть ли там овраг, мог ли Иван заблудиться в родной тайге. Но так ничего и не выяснили. Дед стоял на своём: прошёл всего один день, нет там никакого оврага и быть не может, а Иван, видимо, напутал что-то, или враки гонит, не иначе.

А наутро Иван уговорил деда пройти по его следу до высохшего ручья, чтобы доказать, что там есть овраг, ведь он видел его своими собственными глазами, чувствовал под ногами его дно, слышал его тишину. Дед хотя и нехотя, но всё же согласился. Взяли ружья, вышли на свежем утреннем воздухе, и пошли по хорошо видимому вчерашнему следу Ивана — он был отчётливо пропечатан в снегу, несмотря на прошедшую ночь.

Но когда они дошли до сухого русла, тут и начались настоящие странности.

В том месте, где должен был быть овраг, ничего и в помине не было. Вокруг лежала только знакомая тайга — ровный, слегка всхолмлённый лес, сосны, ели, припорошенные снегом. Ни углубления, ни оврага, ни даже ямки. Ровно, как будто там всегда было поле.

Но самое странное было в другом. След Ивана, чёткий и ясный на белом снегу, обрывался как раз на том самом месте, где, по его словам, он вышел из оврага. Будто он ступил с воздуха на снег, прошёл несколько шагов — и дальше след пошёл нормально. Но оврага не было, и никаких следов в том месте, где он должен был идти до этого, тоже не было.

Они прошли чуть дальше, к тому месту, где Иван предположительно спустился в тот овраг. То место он хорошо запомнил — совсем рядом стояла большая сухая сосна, с двойной вершиной, как рогатый великан. Но и там следы обрывались. Хорошо было видно, где он шёл по козьему следу, и его след был отчётливо виден на белом снегу до самой сосны. А дальше — никаких следов. Будто он взлетел, пролетел по воздуху метров двадцать, и вновь пошёл по снегу.

Дед Тихон долго стоял, молча глядя на эту невозможную картину. Потом сплюнул, перекрестился и произнёс лишь одно:

— Тьфу ты! Что это за место такое странное! Никогда с таким не сталкивался! Когда вернёмся в деревню, надо будет обязательно у стариков расспросить. А сейчас надо убираться быстрее отсюда, от греха подальше.

И уже не оглядываясь, быстрым шагом, почти бегом, пошёл к избушке. Иван, бледный как мел, поплёлся за ним.

Дед Михеич замолчал. В его глазах, уставших и слегка влажных, читалась та же неразрешимая загадка, что мучила его десятилетиями.

— Сколько лет уже прошло с тех пор, — тихо сказал он, — но я до сих пор в разум не возьму, что же это было. Всю жизнь мучаюсь сомнениями. В конце концов мне стало даже казаться, что вся эта история — просто плод моего воображения, и я уже сам себе не верил, что это со мной действительно приключилось. Просто загадка! Но она так и осталась без ответа.

Он помолчал, потом добавил, глядя мне прямо в глаза:

— И если бы не свидетель — мой дед Тихон, ведь он тоже всё это видел. Следы те невозможные, обрыв на ровном месте. Я бы давно забыл о ней, выкинул бы всё из головы, записал бы на счёт лихорадки или выпитой накануне браги. Но только вот не даёт она мне покоя. Я и в деревне осторожно стариков расспрашивал, но они только пожимали плечами в ответ, и с полным непониманием качали головами. Да и я сколько лет после того случая охотился в тех местах, но больше с таким никогда не сталкивался! А что это было такое? Я до сих пор не могу понять.

Дед Михеич закончил свой рассказ, чуть виновато улыбаясь, как бы говоря: можешь мне не верить, я готов к этому. Я поверил Михеичу. Всё, что он мне рассказал, было больше похоже на правду, чем на плод фантазии. Я знал, что старый таёжник был очень серьёзным человеком, не склонным к сочинению сказок. Ну разве что иногда расскажет какую-нибудь охотничью байку, посмеяться вместе — так это простительно, даже нужно. А вот такого он никогда бы не придумал. Не было в нём ни актёрского таланта, ни потребности в понтах. Он говорил о том, что не понял сам, и этот его беспомощный взгляд, когда он замолкал, глядя в окно, стоил всех убеждений.

Вот такой интересный и загадочный случай рассказал мне однажды старый таёжник дед Михеич. И я до сих пор, бывает, вспоминаю его слова, когда ночью шумит ветер за окном, или когда снег ложится на землю первой немой пеленой. Ведь кто знает, что скрывается в тех местах, где след обрывается на ровном месте, а тишина начинает говорить человеческим голосом?

Источник🕵