I. Случайный попутчик

Очень давно это было, с той поры прошло уже больше полувека. Те события уносят меня в таёжные дебри Дальнего Востока, туда, где я, тогда ещё молодой журналист, собирал материалы для очерков о людях, чья жизнь неразрывно связана с дикой природой. Судьба на моём пути повстречала множество интересных людей, но одна встреча запомнилась мне особо — не потому даже, что человек этот сам совершил нечто удивительное, а потому, что стал свидетелем и участником истории, в которую до сих пор трудно поверить, услышав её впервые.

Свела меня судьба с одним, очень интересным человеком, Александром, который всю свою жизнь проработал хирургом в одной из московских больниц. По виду это был крепкий, высокий мужчина, лет пятидесяти пяти, с седоватыми висками и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего замечать мельчайшие детали — профессиональная привычка, въевшаяся за десятилетия работы у операционного стола. Разговорились мы с ним случайно, в купе поезда, следовавшего через полстраны, и, как это часто бывает в дальней дороге, слово за слово, беседа наша затянулась далеко за полночь.

Как оказалось, у нас с ним было одно увлечение. Он, как и я, очень любил дикую природу и просто обожал путешествовать по разным таёжным местам. Каждый свой отпуск он со своей компанией подолгу проводил в походах по таёжным тропам нашей сибирской тайги, забираясь порой в такие дебри, куда и опытные егеря не всякий раз рисковали соваться. И вот в одной из таких вылазок и случилась с ним эта удивительная, можно сказать даже загадочная история, которую он, задумчиво глядя в тёмное окно вагона, за которым мелькали редкие огоньки полустанков, поведал мне в тот памятный вечер.

В то время Александр был ещё совсем молодым врачом, недавно окончившим ординатуру, полным энтузиазма и той особой самоуверенности, что свойственна молодости, но он уже и тогда твёрдо считал, что людей должен лечить только дипломированный врач. Только такой врач, по его глубокому убеждению, всё знает и понимает, а всё остальное — знахарство, заговоры, да разные бабки с их травами и наговорами — это всё пережиток тёмного прошлого, и в нашем современном, просвещённом мире этому не должно быть места. Он не раз спорил на эту тему с товарищами по походам, кто-то из которых, наслушавшись деревенских рассказов, относился к народным целителям с большим почтением, чем Александру, воспитанному на строгой академической медицине, казалось разумным.

II. В самое сердце тайги

В тот год, как обычно, компания решила пойти в поход группой из четырёх человек. Парни все подобрались серьёзные, опытные, не один раз ходившие по диким лесным тропам, бывавшие и в горах, и на сплавах по бурным рекам — компания собралась очень дружная и надёжная, из тех, что проверяются не одним годом совместных вылазок. На этот раз решили пройти по совершенно новому маршруту, который наметили ещё зимой, изучая старые карты и расспрашивая знакомых геологов, бывавших в тех краях по работе.

По расчётам, поход должен был продлиться около трёх-четырёх недель. Провизии взяли достаточно, с собой прихватили разные рыбные снасти, ружья, так что с голоду в тайге пропасть им было не дано — места те славились и рыбной рекой, и обилием дичи. Через пару дней связь с цивилизацией полностью пропала — ни радио толком не ловило в этой глухомани, ни, тем более, было речи о телефонной связи в те годы, — вокруг только одна глухая тайга, горные реки, дикие тропы. Одним словом, только первозданная природа, к чему они всегда и стремились, устав от городской суеты и больничных коридоров.

Первые дни похода прошли на отлично. Вокруг — завораживающая, магическая красота сибирской тайги: могучие кедры, устремлённые кронами в самое небо, прозрачные ручьи, сбегающие с горных отрогов, воздух, настоянный на хвое и травах так густо, что кружилась голова с непривычки. Хищных зверей путники не встречали, хотя следы медвежьи попадались не раз на влажной глине у ручьёв, но постоянно ощущали их незримое присутствие, особенно ночью, когда где-то вдали ухал филин или трещал валежник под чьими-то тяжёлыми лапами, и ружья держали всегда наготове, а дежурство у костра несли по очереди, не позволяя себе расслабиться даже в самых, казалось бы, тихих местах.

III. Дети леса

В начале второй недели пути вышли к небольшой горной реке и, присмотрев подходящее место — ровную террасу над берегом, укрытую от ветра склоном сопки, — решили разбить здесь свой лагерь. Природа вокруг была просто потрясающе красивая, и все единогласно решили немного задержаться, отдохнуть и половить рыбки в этой таёжной чистой речке, где, по всему судя, хариус водился в изобилии.

И вот, спустя время, когда сидели возле костра и с аппетитом заправлялись вкусной ухой, только что сваренной из пойманной рыбы, вдруг заметили, что невдалеке, на берегу речки, стоят двое мальчишек, совсем маленьких, лет по шесть-семь, не больше, босоногих, в холщовых рубашонках, и с огромным любопытством рассматривают их, незнакомых им людей, не решаясь подойти ближе. Друзья окликнули их, позвали к костру, и они, ничуть не боясь, тут же подошли — видно, любопытство пересилило всякую робость.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: это настоящие дети леса. Загорелые дочерна, крепкие не по годам, с цепким взглядом бывалых охотников, они держались с той естественной свободой, что присуща людям, никогда не знавшим тесноты городских квартир и правил вежливого общества. На все вопросы — кто они и откуда — старший из братьев бойко ответил, что живут они совсем рядом, в лесной избушке, что мамки у них нет, а живут они вместе с отцом. Выпалил он это буквально за одну минуту и тут же засыпал взрослых встречными вопросами. Кто они такие? Откуда и куда идут? Что у них в рюкзаках? А ружья настоящие? А почему у одного из дядек очки, он что, плохо видит вдаль зверя?

Интересовало мальчика буквально всё, и говорил он без умолку, то и дело подталкивая локтем младшего брата, который больше молчал, но глазами тоже жадно ощупывал каждую вещь, разложенную вокруг костра. Мальчишки оказались очень смышлёными и ничего не боялись. Посидели немного у костра, поговорили с ребятами, угостившими их подробным рассказом о городской жизни, показавшейся мальчикам, судя по их широко раскрытым глазам, чем-то вроде сказки, и вскоре сказали, что им нужно идти, а то отец будет ругать за долгую отлучку.

На прощание путники угостили мальчишек шоколадом — благо, взяли с собой пару плиток на особый случай. Братья немного помялись, переглянувшись, будто решая, можно ли принимать угощение от чужаков, но угощение всё же приняли и, не забыв сказать спасибо, как учили, быстро убежали, только босые пятки замелькали среди кустов у берега.

Когда дети ушли, взрослые переглянулись между собой. «Ну и дела, — присвистнул кто-то, — такие маленькие, да ещё в такой глуши!» «Скорее всего, тут живёт семья отшельников», — сделал предположение самый бывалый из компании, немолодой уже геолог, немало исходивший этих мест по работе. — Я как-то от местных слышал, что есть такие в этих местах, но я даже не думал, что мы их тут повстречаем. Хотя, на то они и отшельники, что забираются в самую глушь и не хотят лишнего общения. Люди сказывали, будто целая семья ушла сюда ещё лет десять тому назад, от чего-то бегут, а от чего — никто толком не знает».

IV. Гость с хлебом-солью

Вечером к лагерю вновь пришли знакомые мальчишки, но уже в сопровождении крепкого мужчины лет тридцати пяти, с окладистой русой бородой и спокойным, каким-то очень глубоким взглядом человека, привыкшего к долгому одиночеству и размышлениям. Мужчина представился Иваном, и когда путешественники рассказали ему, откуда они и куда направляются, он только улыбнулся — тепло, но чуть отстранённо — и протянул одному из них свёрток, в котором был совсем ещё тёплый каравай хлеба, завёрнутый в чистую холстину, и глиняная крынка козьего молока, укутанная для сохранности в тряпицу.

На все вопросы — как они одни тут живут, не боятся ли зверья, не тяжело ли без соседей — Иван отвечать не стал, лишь неопределённо повёл плечом, будто вопросы эти были ему давно привычны и одновременно неинтересны. Он просто встал, сказав, что им пора возвращаться, пока не стемнело окончательно, и только предупредил на прощание, чтобы гости не мусорили в лесу и внимательно следили за костром — тайга, мол, шуток не любит, а сушняк по здешним местам вспыхивает моментально. Получив заверение, что всё будет в порядке — мы, дескать, не первый день в походах, знаем таёжные правила, — эти странные знакомые быстро ушли, растворившись в сгущающихся сумерках так же незаметно, как и появились.

Той ночью, лёжа в спальном мешке и глядя на далёкие звёзды, проглядывающие сквозь кроны деревьев, Александр невольно вспоминал странного лесного жителя, его спокойный, немного печальный взгляд и то, с какой заботливостью он всё же отнёсся к незнакомым людям, забредшим в его владения, хотя явно предпочёл бы, чтобы его вовсе не тревожили.

V. Беда в пути

На следующий день, рано утром, путники собрались и продолжили свой путь по намеченному маршруту, полные сил и хорошего настроения после сытного завтрака. Но не прошли они и пару часов по узкой звериной тропе, петлявшей меж замшелых валунов, как у них произошло непредвиденное. У одного из товарищей — крепкого, никогда прежде не жаловавшегося на здоровье парня по имени Виктор — неожиданно сильно прихватило живот.

Сначала все даже подумать не могли, что у него что-то серьёзное — мало ли, съел что-то не то, бывает и такое в походе, — но вскоре товарищу стало совсем плохо: лицо посерело, покрылось испариной, боль явно нарастала, заставляя его сгибаться пополам и стискивать зубы, чтобы не стонать в голос. Таблетки от живота и обезболивающие, что нашлись в скудной походной аптечке, совершенно не помогали, и даже Александру, молодому и неопытному тогда врачу, вскоре стало всё понятно. Все симптомы — резкая боль, сместившаяся в правый бок, напряжение мышц живота, поднявшаяся температура — ясно указывали, что у Виктора воспалился аппендикс.

Александр отлично понимал: нужна срочная помощь, больному требовалась немедленная операция, и если случится разрыв аппендикса и последующее заражение, дело обернётся уже совсем серьёзно, вплоть до самого худшего исхода. Хоть он и был врачом, тем более хирургом, но что он мог сделать здесь, посреди дикой тайги, без инструментов, без анестезии, без элементарных условий стерильности? Вокруг них, на десятки километров, была только одна непроходимая тайга, ни единого признака жилья, ни единой дороги.

Единственно правильным решением на тот момент оставалось как можно быстрее вернуться назад, к дому отшельника. Может, у него есть лодка или ещё какой-нибудь транспорт — это была хоть и маленькая, призрачная, но всё-таки надежда на спасение. Другого выхода попросту не было.

VI. Возвращение

Обратная дорога показалась целой вечностью. Идти по тайге с больным на самодельных носилках, связанных из жердей и штормовок, было очень непросто — тропа то и дело ныряла в буреломы, приходилось продираться сквозь заросли, перетаскивать носилки через поваленные стволы, и силы таяли на глазах с каждым пройденным километром. Виктор, стиснув зубы, стойко переносил этот мучительный путь, изредка тихо постанывая, когда носилки особенно резко встряхивало на неровностях, но старался держаться, не роняя достоинства перед друзьями, но его состояние с каждым часом ухудшалось и ухудшалось — лицо приобрело нездоровый восковой оттенок, дыхание стало частым и поверхностным.

Кое-как наконец добрались до знакомой реки, совсем обессилев, с трудом переставляя ноги от усталости и напряжения. И вот, наконец, показался знакомый берег, а на нём — крыльцо большого добротного бревенчатого дома, именно дома, а не просто лесной избушки, какую можно было бы ожидать увидеть в такой глуши. Сруб был возведён на совесть, с резными наличниками на окнах, с крепкой тесовой крышей — видно было, что строил его человек умелый, не жалевший ни сил, ни времени на добротное жильё.

Как этот отшельник в одиночку, без техники, без посторонней помощи, построил такую громадину — одному только Богу известно. Видимо, здоровьем и умением его природа не обидела, наделив в избытке и силой, и мастеровитостью. На счастье путников, всё семейство было дома — во дворе слышались детские голоса, а из трубы вился мирный дымок.

VII. Разговор на крыльце

«Иван, помоги, нам срочно нужна помощь, у тебя есть какой-нибудь транспорт или лодка, у нас товарищ умирает! Нам бы только до города добраться!» — обратился Александр к отшельнику, едва тот вышел на крыльцо, встревоженный поднявшимся шумом.

Иван только покачал головой, окинув быстрым, но цепким взглядом бледное лицо больного, его согнутую позу, испарину на лбу — взглядом, каким смотрит человек, за свою жизнь повидавший немало недугов.

«Есть только лодка, но по реке до ближайшего селения несколько дней пути, а я вижу, ваш товарищ совсем плох! Вы его не довезёте!» — произнёс он твёрдо, без тени сомнения в голосе.

И тут в разговор неожиданно вмешался старший из сыновей, до этого стоявший молча возле отца, крепко вцепившись пальцами в его штанину. «Папка, помоги ему! Ты же можешь! Он хороший дяденька!» — и мальчонка затряс отца за штанину, глядя на него снизу вверх с той детской настойчивостью, которой трудно противостоять. «Папка нас всех лечит, он бы и мамку вылечил, если бы дома был», — мальчик с надеждой взглянул отцу в глаза, и в этих словах, произнесённых с такой простой, бесхитростной верой, прозвучала целая невысказанная семейная драма, о которой гостям оставалось только догадываться.

Иван посмотрел на сына долгим взглядом, в котором мелькнула какая-то давняя, застарелая боль, подумал немного, будто взвешивая что-то важное для себя, и только потом прервал своё молчание.

«Хорошо, я помогу ему, заносите его в спальню, положите сюда!» — он кивком указал на кушетку, стоящую в углу просторной, чисто прибранной горницы, увешанной пучками сушёных трав, источавших густой, терпкий аромат.

VIII. То, чему нет объяснения

Во мне — то есть в Александре, как он сам мне после признавался, — сразу закипела злость на этого мужика: он что, издевается над ними? Как это он собирается его лечить? Здесь, в лесу, голыми руками, что ли? Я врач, хирург, и то бессилен ему помочь, — что он и высказал Ивану всё прямо в глаза, не сдержав накопившегося отчаяния и раздражения.

«Послушайте, Саша, что я вам скажу, — ответил Иван спокойно, без тени обиды, — у вашего друга началось воспаление, я это чувствую, счёт уже идёт на минуты, сейчас всё зависит только от вас: останется жить ваш товарищ или нет? Если хотите, тащите его дальше, я настаивать не буду, но помочь я ему смогу, так что решайте, пока есть время!»

Все молча переглянулись, но, похоже, выбора никакого не оставалось — везти умирающего человека дальше, зная, что счёт идёт на минуты, было равносильно смертному приговору. «Вы не переживайте, всё будет нормально! Всё, хватит разговоров, время идёт, пошли, будешь мне помогать, — обратился Иван прямо к Александру, — главное, не мешайте мне и никаких разговоров, пока я буду делать своё дело. Никаких вопросов! Всё понятно?»

«Понятно, чего тут непонятного!» — подумал я, вспоминая слова Александра. Он готов был увидеть всё, что угодно — что этот врачеватель будет производить какие-то магические ритуалы, стучать в бубен, произносить заклинания над курящимся дымом трав, — но то, что он увидел на самом деле, это просто словами не передать. Это просто надо было увидеть своими глазами, чтобы поверить.

Взяв в руки острый охотничий нож, предварительно обработанный спиртом из походной фляжки, что Иван молча забрал у одного из парней, отшельник склонился над больным и стал шептать какие-то непонятные слова — тихо, размеренно, почти неслышно, будто читал старинную молитву на неизвестном языке. «Ну вот, начинается!» — только успел подумать Александр, как Иван резким, но удивительно точным движением сделал небольшой разрез и быстро расширил его пальцами, и при этом не было ни капельки крови — ни единой капли, хотя разрез, судя по всему, прошёл достаточно глубоко.

Это было очень странно, но товарищ даже ничего не почувствовал, будто резали не его тело, а саму кушетку, на которой он лежал, — ни малейшего вздрагивания, ни искажения лица болью. Александр смотрел на всё это широко раскрытыми глазами и ничего не понимал, чувствуя, как вся его многолетняя вера в незыблемость медицинской науки начинает трещать по швам прямо здесь, в этой таёжной горнице.

Операция продолжалась всего несколько минут. Закончив, отшельник наклонился над раной и вновь начал что-то шептать, чуть слышно, почти касаясь губами кожи больного, затем быстро залепил порез простым пластырем — он даже зашивать ничего не стал, а просто прилепил пластырь на рану, будто речь шла о пустячной царапине, а не о вскрытом брюшной полости. Товарищ даже ни разу не пикнул за всё время процедуры, он вообще, судя по всему, ничего не чувствовал. Это была какая-то чертовщина, необъяснимая с точки зрения всего, чему учили Александра долгие годы в институте!

Александра так и тянуло засыпать Ивана вопросами, десятки вопросов теснились в голове, но данное обещание молчать, пока он будет лечить, останавливало его усилием воли.

IX. Слова на прощание

«Ну вот и всё», — наконец сказал Иван, устало распрямляя спину и вытирая руки о полотенце, поданное подоспевшей старшей дочерью, о существовании которой гости прежде не знали — оказывается, кроме двух мальчишек, у Ивана подрастала ещё и девочка лет двенадцати, тихая и серьёзная не по годам. «Пару дней — и ваш друг будет совсем как новенький».

Александр уже было открыл рот, чтобы задать распиравшие его вопросы, как Иван вдруг жестом остановил его, подняв ладонь. «Я знаю, Саша, что ты хочешь спросить. То, что ты сейчас видел, я сделал благодаря знаниям, которые передаются в нашей семье от отца к сыну испокон веку, ещё от прадедов моих, а может, и раньше. Тебе это не дано понять, а стало быть, и говорить не о чем. И ты забудь, что сейчас видел! Мы потому и ушли в эту глушь, что люди не понимали, что я делаю, приписывали мне всякую разную бесовщину, шептались за спиной, а то и в лицо кидали недобрые слова. Хоть я и помогал всем по возможности, лечил и стариков, и детей, никому не отказывая, но они даже пытались пару раз поджечь наш дом, испугавшись того, чего не понимали. Вот и пришлось нам перебраться подальше от людских глаз, туда, где никто не станет косо смотреть да пугать детей россказнями про колдуна в соседней избе. Так что лучше забудь всё, что видел, и иди с Богом. Извини, но в доме я вас оставить не могу, положить вас некуда — тесновато у нас для стольких гостей. Пару дней поживёте в палатке на берегу, пока ваш друг наберётся сил и поправится, ну а после можете двигаться дальше своим маршрутом».

Во мне тогда всё перевернулось, признавался мне впоследствии Александр. «Забудь, говорит, ну да забудешь тут, если он на моих глазах все законы медицины порушил!» — думал он, сидя вечером в палатке на берегу реки и глядя на тёмную воду, в которой отражались редкие звёзды, пробившиеся сквозь плотный полог таёжных крон.

X. Чудо, не оставившее следа

На второй день, едва рассвело, Александр, не удержавшись от профессионального любопытства, осторожно оторвал пластырь у своего товарища — и что бы вы думали? На месте пореза даже никакого шрама не было, там вообще ничего не было, даже намёка на порез, ни малейшего рубца, ни покраснения, будто нож никогда и не касался этой кожи. Кожа была совершенно гладкой, чистой, точно такой же, как и на другом боку.

А товарищ чувствовал себя настолько хорошо, бодро расхаживая по лагерю и с аппетитом уплетая утреннюю кашу, что на утро третьего дня, рано поутру, поблагодарив своего таёжного спасителя, вся компания уже отправилась продолжать свой путь, полная сил и странного, смешанного чувства — благодарности, растерянности и трепета перед увиденным, что не укладывалось ни в какие привычные рамки.

Вся семья таёжных знакомых — Иван, его молчаливая старшая дочь и оба неугомонных мальчугана — немного проводив путников до опушки, напоследок долго махали им вслед, стоя на пригорке, пока фигуры их не скрылись за поворотом тропы, а потом и вовсе не растворились в зелёном сумраке тайги, будто их никогда и не было.

XI. Эпилог: то, что осталось непонятым

Мне так и не довелось больше встретиться с этим отшельником, — закончил свой рассказ Александр, задумчиво покручивая в пальцах давно остывший стакан чая, пока поезд мерно постукивал колёсами где-то в предутренней темноте. — А это был самый значимый в моей жизни поход, которым простой деревенский, необразованный, казалось бы, мужик показал мне, дипломированному врачу, отучившемуся долгие годы в лучших институтах страны, что я просто никто по сравнению с ним и его древними, передаваемыми из поколения в поколение знаниями.

Годы спустя, уже став опытным, признанным хирургом, повидавшим на своём веку тысячи операций, спасшим сотни жизней собственными руками с помощью самых современных инструментов и методик, Александр порой ловил себя на мысли, что где-то там, в непроходимой сибирской тайге, до сих пор живёт человек, обладающий знанием, недоступным ни одному академику медицины, — знанием, которое, быть может, навсегда останется тайной, унесённой в лесную глушь подальше от людской молвы и людского непонимания.

«Вон оно как в жизни-то бывает, хоть верь, хоть не верь, а вот тебе и народная медицина», — закончил свой рассказ Александр, глядя куда-то в темноту за вагонным окном, где изредка мелькали далёкие огоньки затерянных в ночи деревень.

Вот такую загадочную историю рассказал мне однажды мой случайный знакомый, и с той поры минуло уже немало лет, но я до сих пор, вспоминая её, не могу найти этому происшествию никакого разумного объяснения, да, признаться, и не особенно ищу — есть, видно, на свете вещи, которым лучше оставаться тайной, хранимой глухой тайгой и её немногочисленными, немногословными обитателями.

Источник🕵