Алексей приехал в эту глухую таёжную деревеньку спустя много лет после загадочной гибели своего деда, Николая Петровича. Дом, доставшийся ему по наследству, уже много лет стоял заколоченным, храня в себе память о прошлом и пыль забвения. Вещи здесь остались ровно в том же положении, в каком их оставил хозяин перед тем, как уйти в свой последний поход. Решив разобрать старый хлам на чердаке, Алексей забрался по скрипучей деревянной лестнице под самую крышу. В тусклом свете слухового окна, среди паутины и старых газет, он наткнулся на картонную коробку, перевязанную выцветшей бечёвкой. Внутри, бережно обёрнутый куском холстины, лежал старый дневник.
Это была толстенькая книжка с красивым, но уже изрядно потёртым кожаным переплётом, куда дед записывал разные важные события своей жизни. Страницы пахли временем, типографской краской и едва уловимым запахом табака. Там был отмечен день, когда он женился на своей единственной любви, день, когда родилась его дочка — мать Алексея, и день, когда родился сам Алексей. Были там также какие-то пожелтевшие документы, справки, сложенные вчетверо, и много разных старых фотографий с неровными белыми уголками. Но что показалось Алексею по-настоящему странным, пробирающим до мурашек, так это последняя запись в дневнике. Он вчитывался в неё раз за разом, шевеля губами и пытаясь проникнуть в смысл написанного, но так и не мог до конца понять, что означают эти взволнованные строки.
На одном листочке, вырванном, видимо, из какого-то блокнота, был от руки нарисован отрезок карты какой-то незнакомой местности. Схематичные ёлочки обозначали лес, волнистая линия — реку, а редкие пометки и непонятные названия были расставлены дрожащей рукой. Чуть ниже неразборчиво, прыгающими буквами было начертано несколько слов — видно, дед писал это в сильном волнении, карандаш рвал бумагу: «Где я вдруг оказался? Что это было? Ведь я отчётливо всё помню, я всё слышал и видел своими глазами!»
На другой страничке шло уже более подробное описание того самого случая, но, судя по дате, написано оно было намного позже самого события. Дед сделал эту запись ровно за год до своей гибели. Алексей читал этот дневник сейчас, когда Николая Петровича давно уже не было в живых, прошло уже десять долгих лет. Его дед был военным, человеком выдержанным и рассудительным, а когда вышел на пенсию, то сразу уехал в эту глухую таёжную деревню, подальше от городской суеты. Его неудержимо потянуло в уединение, на природу. Жил он здесь один, бабушки на тот момент уже не было, а родители Алексея навещали старика не часто — работа, дела, да и расстояние было неблизким. У него был небольшой, но очень ладный домик, в котором всегда царил невероятный уют, уж больно он любил чистоту и порядок, военную дисциплину во всём. Дедушку Алексей почти не помнил, был ещё совсем маленьким, когда они виделись в последний раз, но хорошо запомнил этот самый уютный домик и запах печного дыма. Он помнил ещё смутную картину: когда они приезжали к нему в гости, дед поздними вечерами, когда все уже укладывались спать и за окном стрекотали сверчки, всегда садился за стол, поправлял очки, доставал свой дневник и что-то в него сосредоточенно записывал, иногда тяжело вздыхая. А сейчас, спустя годы, парень перечитывал эти записи, пытаясь получше узнать своего деда, ведь он практически ничего о нём не знал, и эта неизвестность тяготила его.
Алексей вновь взял дедушкин дневник, устроился в старом кресле у окна и в который раз стал перечитывать то самое место, которое ему показалось таким странным, пугающим, но в то же время невероятно притягательным. Дедушка писал:
«Я никогда раньше не охотился, городской житель до мозга костей, но здесь, в деревне, я познакомился и крепко сдружился с одним местным парнем, Михаилом. Михаил был заядлым охотником, настоящим таёжным волком, знавшим каждый куст и каждую тропку. Было у него небольшое, но крепкое зимовье в тайге, где он жил неделями, когда уходил промышлять зверя. Вот он меня и потихоньку стал приучать к этому нелёгкому промыслу, учил читать следы, понимать лес, да и свежее мясо на столе было большим подспорьем в нашем нехитром хозяйстве. Было это осенью. Самый сезон охоты, листва уже облетела, воздух чистый и прозрачный. Мы с Михаилом договорились смотаться на несколько дней в тайгу, поохотиться на глухаря, у него как раз выдались выходные на лесоучастке. А я перед этим поехал в город по кое-каким накопившимся делам, думал, что успею к сроку, рассчитал всё по минутам, но транспорт подвёл, немного припоздал. Михаил, как человек пунктуальный, не стал меня дожидаться и ушёл один, оставив мне наказ через своего отца. Отец его, Степан Ильич, и передал мне, что если я всё же надумаю идти, то сын будет ждать меня в своём зимовье. И ещё добавил, что может проводить меня до самой избы, чтобы я не заплутал, но я, по глупости и самонадеянности, отказался. Сказал, что за эти годы хорошо запомнил дорогу, что не маленький, и вполне справлюсь сам. Но, как позже оказалось, я сильно ошибался — с тайгой не шутят. Она ошибок не прощает. Но мне тогда казалось, что я отлично запомнил путь до таёжной избушки, тем более, Михаил заранее показал мне свои особые затёсы на деревьях, небольшие зарубки. По этим скрытым меткам можно было выйти прямо к его зимовью, словно по ниточке. Но метки эти были хитрые и едва заметные, сделанные так, чтобы случайный человек не увидел. Если не знаешь, где искать и под каким углом смотреть, ни за что не приметишь.
И вот ранним туманным утром я уже бодро вышагивал по осенней тайге, вдыхая холодный воздух полной грудью. Лес встретил меня приветливо и торжественно. Солнышко уже поднималось из-за дальних синеющих сопок, заливая лес золотистым светом и даря ему яркие, сочные краски. Дул небольшой ветерок, и высокие корабельные сосны, словно живые, раскачивались и глухо шумели своими пышными кронами, будто перешёптываясь. Больше половины пути я прошел без задержек, шёл ходко, нигде не задерживаясь, внимательно высматривал все метки Михаила. Мне нужно было дойти до избы засветло, иначе в темноте найти её будет просто невозможно. Не зная точного расположения, можно было целый день ходить в двадцати метрах от зимовья и ничего не увидеть, так ловко оно было укрыто в складках местности, разве что найти его можно было только по прямой указке самого охотника.
Не знаю, как это получилось. То ли я задумался о чём-то своём, убаюканный монотонной ходьбой, то ли на что-то отвлекся, и это сыграло со мной злую шутку, но вдруг я замечаю, что сбился с дороги. Видать, где-то свернул не туда, пропустил нужный поворот, а теперь лес стоял стеной. Вокруг была лишь бескрайняя тайга, всё одинаковое: только высокие сосны, мохнатые ели да голые осины стоят, как безмолвные стражи. Сколько я ни всматривался в стволы, пытаясь найти Михайловы метки, но так ничего и не нашел. Куда теперь идти? По моим примерным подсчётам избушка должна была быть уже где-то рядом, может, в километре, может, в двух, но вот вопрос — в какой стороне? А если пойти наугад, не знамо куда, то можно и с концами уйти, заблудиться окончательно. Я зарядил ружьё, переломил ствол и вложил патроны, и пару раз выстрелил в воздух дуплетом. Если изба была рядом, то Михаил обязательно должен услышать мои выстрелы, у него слух отменный. Только на это и была надежда.
А тем временем начало быстро смеркаться. В тайге темнеет как-то сразу, резко, без долгих сумерек. Я решил, что переночую здесь, а утро вечера мудренее, утром видно будет, что делать дальше. Вскоре я нашёл подходящее место для ночлега — небольшую полянку под огромной елью. Развёл жаркий костёр, благо сухостоя вокруг было в изобилии, натаскал охапку мягкого лапника, чтоб не спать на голой промёрзшей земле. Осенние ночи в тайге довольно холодные, пробирающие до самых костей. К ночи ветер совсем стих, и в наступившей тишине я вдруг явственно услышал, что где-то внизу, совсем недалеко, глухо и монотонно шумит своими водами река. Этот живой звук наполнил тишину, и на душе сразу стало легче, я немного успокоился. Утром схожу к реке, а там уж наверняка соображу по карте в голове, куда меня нелегкая занесла. Всю ночь я проспал спокойно, хотя пару раз просыпался подкидывать дрова в костёр, а вот настоящие странности начались рано утром, на рассвете.
Проснулся я от какого-то далёкого, мелодичного звона, будто колокола звонят где-то за горизонтом. Этот колокольный звон был едва уловимый, словно мираж для слуха, и доносился со стороны реки. Сначала я решил, что мне это показалось спросонья, что это звенит в ушах от усталости или гудит кровь. Ведь я точно знал, что никаких населённых пунктов, где бы могла расположиться какая-нибудь деревенская церквушка, поблизости не было и быть не могло. Вокруг на сотни километров была одна непроходимая, дикая тайга, да и Михаил, знавший эти места как свои пять пальцев, обязательно мне бы об этом сказал. Но звон продолжался, висел в воздухе ровным гулом. Сначала я просто лежал и слушал этот далёкий звон, раздумывая и колеблясь, но потом жгучее любопытство всё-таки пересилило тревогу, и я решил пойти на этот таинственный звук невидимого колокола. Немного поплутав среди деревьев, я вскоре наткнулся на узкую, хорошо утоптанную козью тропу, змейкой сбегавшую вниз, и она вывела меня прямиком к реке. Колокольный звон не прекращался ни на минуту, и чем ближе я подходил к воде, тем становился всё громче и отчётливее.
Вот тут-то я и увидел это. У меня перехватило дыхание. На противоположном берегу, на высоком косогоре, вдоль реки тянулась ровная вереница из нескольких десятков добротных, крепких домов. Дома были один к одному, окружённые палисадниками и хозяйственными постройками. Вдалеке, на самом возвышении, была видна и деревянная церковь с шатровым куполом и огромным блестящим на солнце колоколом, на звон которого я и шёл всё это время. Деревня была довольно большая, дома тянулись далеко вдаль, теряясь в утренней дымке. Я на секунду зажмурился, сильно потёр глаза, подумал, что мне всё это грезится, что это какой-то морок или мираж. Открыл — нет, деревня стоит на месте. Четкая, реальная. Мне стало жутко и невероятно любопытно одновременно. Что это за деревня расположилась в таком глухом, скрытом от всего мира месте? И почему я ни разу про неё ничего не слышал от местных? Благо, речка в этом месте была хоть и широкая, но совсем не глубокая, виднелись перекаты, и я без труда, лишь слегка замочив сапоги, перебрался на другой берег по скользким камням.
Когда я поднялся на косогор, до меня сразу донеслись характерные звуки обычной деревенской жизни. Деревня — она везде деревня. Где-то протяжно мычали коровы, раздавался заливистый лай собак, скрипел колодезный журавль, ото всюду были слышны эти знакомые и простые звуки жизни. Но вот что странно — никого не было видно! Ни людей, ни животных, ни птиц. Я подошёл ближе к домам и с огромным интересом, замирая от каждого шороха, стал всё осматривать. А посмотреть было на что. Вокруг стояли совершенно новые на вид, добротные, но в то же время очень старомодные дома, с резными наличниками на окнах и высокими крыльцами. Они будто сошли с картинок школьного учебника по истории Древней Руси, таких домов я никогда не видел вживую. Во дворах стояли телеги с большими деревянными колёсами, была видна разная крестьянская утварь, аккуратно расставленная под навесами, на задах высились стога свежескошенного сена, но самих жителей и животных не было, деревня казалась совершенно пустой, словно все жители разом куда-то вышли на минуту. Хотя ясно было слышно, что деревня живёт, работает, дышит, но я не видел ни души, хоть и слышал весь этот какофонический хор звуков. Меня это очень сильно удивило, но и одновременно настораживало. А что я чувствовал в тот момент? Это не передать словами. Я словно попал в совершенно другую эпоху, провалился на сотни лет в прошлое! И это был не сон, я осязал запахи — пахло дымом, сеном и свежим хлебом. Признаюсь, мне от всего увиденного и услышанного стало как-то не по себе, жутковато до дрожи.
А тут совсем рядом со мной, буквально в паре метров, вдруг послышался скрип проезжающей телеги, тяжелое дыхание и храп лошади, цоканье копыт по утоптанной земле. Было слышно, как сидящие на телеге люди, мужчина и женщина, разговаривают, смеются звонкими голосами. Повозка проехала совсем рядом со мной, я даже почувствовал колебание воздуха, ветерок от её движения, но я ничего не видел! Только слышал. Я хоть и не робкого десятка, жизнь военного закалила, но здесь, в этом невидимом мире, я испытал самый настоящий животный ужас. Волосы на голове зашевелились под шапкой. Дальше знакомиться с этой деревней желание у меня сразу пропало напрочь. Не помня себя, я побежал обратно к реке, спотыкаясь о корни, скатился с обрыва, вброд перебрался на свой берег и только там, чувствуя, как бешено колотится сердце, обернулся.
Но какого же было моё изумление, когда я не увидел ровным счётом ничего! Никакой деревни. Она исчезла, растворилась в воздухе, не осталось и следа от этой таинственной деревни, от добротных домов и от церквушки со звонким колоколом. На том месте не было ничего, стояла только одна бескрайняя тайга, высокие деревья, да густые кустарники, колышущиеся на ветру. Я стоял, потрясённый до глубины души, и долго смотрел на то место, где недавно кипела жизнь. В ушах ещё стоял отголосок того колокольного звона. Я даже не услышал, как ко мне бесшумно подошёл Михаил. Он вечером слышал мои выстрелы, всю ночь не спал, волновался, а утром пошел искать меня. Нашёл место моего ночлега по остывшему кострищу и дальше, словно следопыт, по моему следу вышел к реке. Получил же я от него тогда знатного нагоняя за то, что не послушал его отца и один, не дождавшись проводника, пошёл в тайгу, нарушив все правила безопасности. А моему сбивчивому рассказу он, конечно же, не поверил. Сказал, что никогда не слышал и не видел ничего подобного, и слушал меня, снисходительно улыбаясь, как будто я ему не быль рассказываю, а охотничий анекдот. Да позднее я и сам понял, что поверить в такое стороннему человеку было просто невозможно. Всё это выглядело просто как какая-то блажь, помутнение рассудка от усталости и пережитого стресса.
Позже, уже вернувшись домой, я пытался хоть что-то узнать про то место и про ту загадочную деревню, но никто из местных старожилов про неё ничего не знал и не слышал. Пожимали плечами и крутили пальцем у виска. Я ездил в районную библиотеку, просиживал часами в пыльных архивах, перелистывая старые карты и документы, пытаясь найти хоть малейшее упоминание о том поселении на берегу реки, но ничего не нашел. Ну не существовала никогда такая деревня в этих местах, по официальным данным. Со временем я прекратил эти бесплодные поиски, перестал спрашивать, старался об этом больше не думать, задвинул это воспоминание в самый дальний угол памяти и смирился с тем, что никто мне не верит. Но я её видел своими глазами и слышал! И это не даёт мне покоя до сих пор, как заноза сидит в сердце. Много чего загадочного и необъяснимого хранит наша матушка тайга, но она редко, очень редко и далеко не каждому раскрывает свои вековые тайны.»
Алексей прочитал последнюю запись и задумался, глядя в тёмное окно на лес. Судя по дате, ровно через год после того случая, день в день, дед ушёл в тайгу и не вернулся. Его долго искали, прочёсывали лес, кричали до хрипоты, но так и не нашли. И все посчитали, что он погиб в тайге, стал её вечным пленником. Ему никто не верил при жизни, а он верил в то, что видел. И Алексей, читая эти нервные строки, почему-то тоже поверил безоговорочно. Он часто перечитывает этот рассказ, держит в руках старую книжицу, и в его груди теплится надежда, что когда-нибудь и он сможет побывать в этой таинственной и загадочной деревне, услышать звон её колокола, а там, среди невидимых жителей и скрипучих телег, обязательно встретится со своим дедушкой.
Источник🕵 |
|
