Тишина накрыла отряд, едва они миновали старый горельник. Игнат Степанович, шагавший первым, остановился так резко, что Митя, самый молодой и нетерпеливый, едва не врезался ему в спину.
— Слышите? — спросил бригадир, поправляя лямку карабина.
— А что тут слышать, Игнат Степанович? — удивился Серёга, здоровяк с вечно красным от ветра лицом. — Птицы вроде поют.
— Вот именно, — Игнат сплюнул под ноги, — что «вроде». А сейчас не поют.
И правда: пока продирались сквозь кедровый стланик и перепрыгивали замшелые валежины, лес жил привычной, хоть и приглушённой осенью жизнью — где-то цокала белка, стучал дятел, пересвистывались рябчики. Теперь же стояла такая глухая, ватная тишина, что собственное дыхание казалось оглушительным.
Дядя Коля, старый таёжник, молча перекрестился. Павел, самый рассудительный из мужиков, вопросительно глянул на бригадира. Они работали вместе уже пятый сезон, и негласное правило — слушать Игната — спасало шкуру не раз.
Вертолёт выбросил их на дальнюю делянку три дня назад. Места глухие, нехоженые: старые карты врали, а леспромхозовское начальство видело в этих кедрачах только кубометры. Отряд шёл к месту будущего лагеря, и до расчётной точки оставалось километров пять, не больше. Однако тайга в этом квадрате вдруг переменилась.
Сначала исчез подлесок. Потом поредели деревья — кедры и пихты стояли теперь какие-то осклизлые, с больной корой, будто оплывшие. А потом и они кончились.
Впереди открылась обширная поляна, залитая ровным, неестественно зелёным светом — солнце пробивалось сквозь высокую дымку, и от земли поднималось сияние. Только вот земли не было. Вся поляна, сколько хватал глаз, была покрыта мхом. Но не тем привычным ягелем или кукушкиным льном, что ковром устилает тайгу. Этот мох вздымался огромными, волнистыми подушками — толщиной, наверное, в полметра, а может и больше. Он был яркого, почти салатного цвета, влажно поблескивал и выглядел неприлично мягким.
— Ничего себе перина, — присвистнул Серёга. — Паш, глянь, как волнами идёт. Как одеяло накинули.
Митя, сбросив с плеча бензопилу, уже шагнул вперёд, с хрустом ступая по краю мха. Он был молодым, это была его первая серьёзная вахта, и всё вокруг вызывало щенячий восторг.
— Стоять, — негромко, но веско бросил Игнат. — Митяй, вернись.
— Да ладно, Игнат Степанович, глядите, мягко-то как! — Митя попрыгал. Мох под ним спружинил, глухо, беззвучно, будто прыгаешь на толстом слое поролона. Звук удара ногой полностью поглотился, и от этого стало неуютно.
— Вернись, я сказал, — повторил Игнат, и в его голосе зазвенел металл.
Митя нехотя отступил, но глаза его всё ещё блестели. Бригадир присел на корточки, вытащил нож и осторожно поддел край мха. Лезвие ушло глубже, чем он ожидал, и из надреза выступила капля прозрачной, чуть маслянистой жидкости. Игнат поднёс нож к лицу, принюхался — пахло сладковато и затхло, как от болотных лилий, только с металлическим, почти кровяным оттенком. Дядя Коля, заметив это, тихо охнул.
— Трясина, что ль? — спросил Павел. — Только без воды?
— Не знаю я, что это, — честно ответил Игнат. — Но добра от такой красоты не жди. Обходим по краю.
Идти, однако, было некуда. Поляна мха клином вдавалась в лес, и с обеих сторон путь преграждали непролазные завалы бурелома. Если обходить, потеряешь день, а свет уходил быстро. Игнат, помрачнев, принял решение: пройти по самому краю, где мох казался тоньше, прижимаясь к последним деревьям.
Они двинулись гуськом, ступая осторожно, как по первой ледяной корке. Вблизи мох оказался ещё более странным: он не состоял из отдельных стебельков или веточек, как обычный, а казался сплошной, пористой массой, похожей на гигантскую губку. Он был тёплым — Игнат явственно ощутил жар, идущий от поверхности, даже сквозь подошву берца. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Собственные шаги не производили ни малейшего звука: нога утопала в пружинистой мякоти, но хруста или шороха не возникало, словно мох жадно впитывал любые колебания воздуха.
— Как в склепе, — пробормотал Серёга, оглядываясь. — Птиц-то и правда нет. Даже комаров. А должно быть гнуса — тучи.
— Не каркай, — оборвал его Павел, но сам поёжился.
Митя, несмотря на окрик бригадира, снова увлёкся. Ему чудилось что-то в центре поляны — то ли камень необычной формы, то ли старое кострище. Любопытство, помноженное на юношескую бесшабашность, толкнуло его сделать шаг в сторону, потом ещё один. Мох пружинил приятно, идти по нему было легко, почти весело.
— Митяй, твою мать! Куда?! — заорал Игнат, но голос упал, скомканный тишиной, словно кричишь в подушку. Митя не услышал или сделал вид, что не услышал. Он отошёл уже метров на десять, когда вдруг остановился.
— Мужики, тут что-то не так, — донёсся его голос — глухо, будто из-за стены.
Он стоял по колено во мху. Мох сомкнулся вокруг ног плотно, без единой щели, и было видно, как Митя пытается вытащить правую ногу, но та не поддаётся, а тело медленно, неумолимо проседает.
— Засосало? — крикнул Павел, сбрасывая рюкзак. — Держись, мы сейчас!
— Оно тёплое... и движется! — В голосе Мити зазвенел ужас. — Меня что-то хватает! Жжётся!
Игнат, матерясь, выдернул из-за пояса верёвку, кинул конец Серёге, а сам, пригибаясь, быстро двинулся к парню. Под ногами мох вдруг изменил свою текстуру: из упругой перины он превратился в вязкую, липкую субстанцию, которая с чмоканьем облепляла подошвы. Каждый шаг давался с усилием, словно идёшь по незастывшему бетону. Павел и Серёга страховали с края, а дядя Коля торопливо рубил топором длинную жердину, чтобы подать Мите.
Митя тем временем ушёл в мох уже по пояс. Лицо его побелело, он судорожно хватался руками за поверхность, но пальцы лишь рвали податливую зелень, оставляя неровные ямки, которые тут же заплывали, смыкались, как вода.
— Больно! Оно впивается! Тысячи иголок! — закричал он и вдруг взвизгнул, по-звериному, пронзительно. — Вытащите! Вытащите! Там что-то есть!
Игнат был уже в трёх метрах. Он кинул верёвку, целясь в грудь парню, но та упала на мох и мгновенно начала тонуть, втягиваться в глубину, словно её кто-то утягивал снизу. Бригадир рванул обратно, успев схватить жердину, протянутую дядей Колей.
— Хватайся! Митя, хватайся!
Парень выбросил руку, их пальцы почти соприкоснулись, но в этот миг мох вокруг Мити вспучился, издал отчётливое чавканье и резко, рывком, утянул его по плечи. На поверхности осталась только голова и отчаянно вытаращенные глаза. А потом — тихое, сдавленное «мама...» — и голова ушла вниз. Зелень сомкнулась, не оставив ни воронки, ни следа. Только по поверхности прокатилась лёгкая дрожь, словно судорога.
Игнат замер, всё ещё держа жердину. Руки у него тряслись. Тишина вернулась — глубокая, звенящая, страшная. Ни эха, ни звука падения. Мох был девственно гладок, словно ничего и не случилось.
— Господи... — выдохнул Павел, срываясь на шёпот. — Господи, Игнат, он же только что... там же...
— Заткнись, — процедил бригадир. — Замрите все. Не двигаться.
Он прислушался. Где-то под поверхностью, на грани слышимости, раздавался звук — низкое, влажное урчание, будто работал огромный желудок. Мох под их ногами слегка нагрелся, стал почти горячим, и от него пошёл пар. Тяжёлый сладковатый запах усилился.
— Уходим, — скомандовал Игнат. — Обратно по своим следам. Быстро.
Но было поздно. Мох вокруг изменился: волны, раньше пологие, стали выше, плотнее, и край поляны, который они только что покинули, отодвинулся. Точнее, не отодвинулся — мох расширился. Игнат готов был поклясться, что последние сухие пихты, до которых они добрались, теперь стояли в десятке метров, а до них — только бездонная зелёная хлябь.
— Игнат, гляди, — голос Серёги дрогнул.
В том месте, где исчез Митя, мох начал медленно, плавно приподниматься. Образовался вытянутый холмик, затем он стал расти, обретать очертания — плечи, голова, руки, распростёртые по бокам. Мох будто лепил человеческое тело. Детали проступали жутко, как в негативе фотографии: провалы глазниц, линия носа, разомкнутые губы. Фигура была точной копией Мити — только изрытая порами, волокнистая, словно мумия, обёрнутая зелёным войлоком.
Павел вскрикнул и попятился, но Игнат ухватил его за плечо.
— Стоять. Не шевелись.
Фигура открыла глаза. Вернее, там, где должны были быть глаза, разверзлись две тёмные впадины. И оттуда, из этих впадин, раздался голос — Митин голос, только лишённый интонаций, мёртвый, как эхо из колодца:
— Помогите... вытащите меня... я здесь... мне холодно...
— Митя?! — Павел рванулся, и Игнат не удержал его. Он побежал, прыгая по мху, прямо к поднимающейся фигуре. Серёга бросился за ним, надеясь то ли остановить, то ли помочь.
— Назад, дурачьё! — заорал Игнат, но фигура на мху вдруг резко села, неестественно изогнувшись, и мох под Павлом провалился в то же мгновение. Он ухнул по грудь, а подоспевший Серёга схватил его за руку. Миг — и оба закричали: мох вокруг них ожил, зашевелился, обвил запястья, рванул вниз. Серёга, здоровый мужик, почти вытащил Павла, но тут из мха с чавканьем выпростались десятки тонких, бледных, похожих на корни отростков, облепили ноги, впились в ткань штанов, пронзили кожу. Оба завыли — и исчезли, затянутые в одно движение. На поверхности осталась только фигура Мити, которая теперь стояла в полный рост, пошатываясь, и протягивала руки к оставшимся.
— Идите ко мне... тут тепло... тут покой...
Дядя Коля упал на колени и начал молиться. Игнат понял, что ещё минута — и он потеряет последнего человека. Он схватил старика за шиворот и рывком поставил на ноги.
— Молиться потом будешь! Выбираемся!
Они побрели прочь, стараясь ступать по наитию, туда, где мох казался темнее и ниже. Но поляна играла с ними злую шутку: все ориентиры исчезли. Небо над головой затянуло бледной пеленой, сухостой у края леса превратился в частокол изломанных теней, и куда ни глянь — повсюду расстилалось бескрайнее зелёное море. Мох под ногами колыхался, дышал, подстраиваясь под шаги, иногда проседал, иногда выталкивал ногу обратно. Голоса трёх погибших товарищей вдруг зазвучали со всех сторон — звали по именам, ласково, заботливо, перемежаясь стонами и просьбами о помощи. Игнат стиснул зубы.
— Не слушай, — прохрипел он Коле, — это не они. Это оно. Оно жрать хочет.
Внезапно дядя Коля остановился как вкопанный. Его взгляд остекленел.
— Внучек... внучек зовёт, — прошептал он, и Игнат вспомнил, что у старика год назад погиб внук — утонул в реке.
— Нету там никого! — Игнат встряхнул его, но старик уже не реагировал. Он вырвался и, бормоча, побрёл на голос, протягивая руки к невидимому собеседнику. Через несколько шагов мох расступился, и дядя Коля мягко, без крика, ушёл вглубь. Игнат остался один.
Он выхватил топор. Рубил мох перед собой, прокладывая путь, — лезвие входило в мякоть с влажным хрустом, брызгал зеленоватый сок, остро пахнущий гнилью. Мох вздрагивал, раненый, и по его поверхности прокатывались конвульсии. Но раны затягивались мгновенно, и каждый разрубленный участок тут же вспухал новой волной, становясь ещё толще. Игнат заметил впереди одинокий остов сухой пихты, чудом торчащий из зелёного марева. Он рванулся к нему, вогнал топор в ствол, подтянулся, залез на высоту человеческого роста.
Сверху открылась жуткая картина. Поляна была огромной, гораздо больше, чем казалось сначала. И вся она медленно, ритмично колыхалась — как гигантское лёгкое. В центре, там, где исчез Митя, теперь стояли четыре фигуры: точные копии его, Павла, Серёги и дяди Коли. Они были словно вырезаны из мха, но двигались — медленно, неуверенно, как сломанные куклы, покачиваясь в такт дыханию поляны. Их лица были лишены выражения, но рты открывались и закрывались, и из каждого шёл голос — зовущий, ласковый.
Игнат понял: мох не просто пожирает. Он учится. Он использует добычу как приманку. Он впитывает память жертв и лепит из себя наживку — неотличимую от человека, пока подойдёшь вплотную.
Внезапно фигуры замерли. Их головы одновременно, как по команде, повернулись к пихте, и пустые глазницы уставились на Игната. А затем они пошли — все четверо. Мох перед ними разглаживался, становясь твёрдым, и куклы ступали беззвучно, но уверенно, с каждым шагом обретая всё больше сходства с живыми людьми. У Мити на щеке проступила родинка. У Серёги задвигались пальцы, сжимаясь в кулаки.
— Игнат... — позвали они хором. — Слезай... ты устал... здесь хорошо... мы тебя ждём...
Бригадир зажмурился. Выхода не было. Пихта жалобно скрипнула — мох у основания ствола набух, пополз вверх, обволакивая кору. Спастись нельзя. Но можно оставить предупреждение. Он выдернул из кармана огрызок карандаша, вырвал из полевого блокнота страницу, написал трясущейся рукой: «МОХ ЖИВОЙ. ПОЖИРАЕТ. КОПИРУЕТ ЛЮДЕЙ. НЕ ВЕРЬТЕ ИМ. УХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО». Завернул в тряпицу, сунул в дупло на уровне груди, забил щепой — может, кто найдёт.
А потом пихта накренилась. Игнат полетел вниз, в распахнувшиеся объятия мха. Удар — и тело обволокло влажным теплом. Иглы боли пронзили ноги, живот, грудь. Сознание гасло, и последнее, что он услышал, — довольное, сытое урчание леса, впитавшее его крик.
Вертолёт прилетел через пять дней. Заказчик не получил контрольного сеанса связи. Поисковая группа — двое крепких мужиков, Гена и Толя — прошла по координатам лагеря, но нашла только брошенные рюкзаки, палатку и нетронутый запас топлива. Игната с ребятами не было. Начали прочёсывать квадрат.
К исходу второго дня поисков они наткнулись на странную поляну, затянутую непривычно ярким, толстым мхом. В центре поляны горел костерок, а вокруг сидели пятеро мужиков в знакомых рыжих робах. Увидев поисковиков, они приветливо замахали руками.
— Живые! — выдохнул Гена. — Смотри, все целые!
Он ускорил шаг, радуясь, что не придётся везти назад трупы. Толя, более опытный, чуть придержал его:
— Погоди. Чего они молчат?
Действительно, фигуры у костра улыбались, кивали, но не произносили ни звука. И тишина вокруг стояла неестественная, глухая.
— Эй! Игнат Степанович! Вы чего, оглохли? — крикнул Гена, вступая на мох.
Игнат (или тот, кто выглядел как Игнат) поднялся и неторопливо пошёл навстречу. Его лицо было точь-в-точь как на фотографии в личном деле, только кожа отливала бледной зеленцой, а глаза — слишком тёмные, без белков. Он широко развёл руки, будто для объятий, и мох под ним не прогибался.
— Здорово, мужики, — наконец заговорил он голосом Игната, только с лёгким, едва заметным присвистом, словно ветер гулял в пустом стволе. — А мы вас заждались. Проходите, погрейтесь. Тут хорошо...
Толя похолодел. Он увидел, как остальные четверо тоже поднимаются и идут к ним — плавно, не оставляя следов. А из-под ног Гены, который уже зашёл на мох по щиколотку, вдруг выскользнули тонкие белые корешки и обвили берцы.
— Гена, назад! — заорал Толя, но мох уже поглотил звук. А двойники всё приближались, и лица их лучились заботой, а в проёмах ртов шевелилась тьма.
Вертолёт ушёл на базу без обоих поисковиков. Через месяц поляну нашла новая группа — уже с оружием и огнемётами. Они обнаружили обгоревший сушняк и клочья спекшегося мха. В дупле пихты лежала записка. Её прочитали, переглянулись и решили, что это предсмертный бред обезумевшего бригадира. Но никто не рискнул заночевать в том квадрате.
А тайга молчала, и в её глубине, под покровом обычного мха, уже набухали новые зелёные почки, ожидая следующих гостей.
Источник
🕵 |
|
