Дух леса, или как его испокон веков называют бывалые таёжники, Хозяин, — сущность непостижимая. Он может принимать любые формы, и сразу распознать, кто именно стоит перед тобой — зверь, человек или нечто иное, — практически невозможно. Если Дух чем-то недоволен или чужеземец зашёл без спроса на его исконную территорию, Хозяин оборачивается злобным существом, а порой и диким зверем, но никогда не нападает первым — он лишь долго и с изощрённой жестокостью пугает, испытывая душу на прочность. Но если Дух доволен, если чует в госте твердую душу, он может принять куда более благостный облик, чтобы не травмировать человека и в дальнейшем общаться с ним почти на равных. Хозяин испытывает людей на смелость, стойкость и честность. Он любит разговаривать с сильными духом, даже порой помогает им в безвыходной тайге. А вот если человек по натуре своей слаб, словно осиновый лист дрожит от каждого шороха — тогда Дух просто забавляется с ним, как дворовый кот с мышью. А всё остальное, что рассказывают про Духов — будто они кого-то утаскивают в чащу, топят в болотах или губят лютой смертью — это лишь досужие сказки боязливых людей. В природе всегда выживает сильнейший. А Дух — это и есть часть Природы, её голос и её воля. Зачем ему слабое, трусливое человеческое существо? Так всегда говорили знающие люди, те немногие, кому в жизни довелось напрямую пообщаться с Хозяином Леса.
Мы с дедом Трофимом иногда выбирались на рыбалку. Правда, случалось это до обидного редко. Я вечно был чем-то занят в городе, погряз в суете, и мне редко удавалось вырваться в родные края. Но когда я всё же приезжал, дед с неиссякаемым энтузиазмом тут же тянул меня на речку. «Поедем, внучок, — говорил он, хитро прищуривая выцветшие от солнца глаза, — хариусов половим знатных, ушицы свежей, наваристой поедим на берегу, да отдохнём душой на матушке-природе». Дед Трофим в прошлом был потомственным таёжником, но уже лет десять как вышел на пенсию. В тайгу, в её глубокие черничные дебри, он давно уже не ходит — говорит, здоровье уже не то, одышка замучила и суставы на погоду ноют, тяжело. Но вот на рыбалку — нет-нет, да и съездит, чтобы вдохнуть смолистый речной воздух.
Обычно дед Трофим был не многословен, не любил попросту болтать языком и впустую сотрясать воздух. Но когда он принимал, как сам выражался, свои фронтовые сто грамм «для сугреву», его прорывало. Он тут же начинал вспоминать свою бурную таёжную жизнь, полную лишений и невероятных встреч. Вот и сейчас, после обжигающего стаканчика «для сугрева» да наваристой, пахнущей дымком хариузовой ушицы, дед закурил самокрутку, выпустил в морозный воздух сизое облако дыма и, обращаясь ко мне, негромко проговорил:
— Никому я этого не рассказывал, внучок… никогда. Всё боялся, что засмеют меня, поднимут на смех, или того хуже — сочтут за выжившего из ума дурня, да к серьёзной работе не допустят. А куда я без тайги? Она мне и дом, и мать. Тогда порядки строгие были, суровые, долго не церемонились… Чуть что не так, быстро давали в зубы «волчий билет» и катись на все четыре стороны… М-да… много воды утекло с тех пор, но я всё помню так ясно, как будто вчера это было.
Дед Трофим замолчал, посасывая самокрутку, и взгляд его затуманился, устремившись куда-то поверх темнеющего леса.
— Тогда я, внучек, только срочную отслужил, вернулся в село молодой, ретивый, грудь колесом. Дед мой, а твой прадед, Евсей, царство ему небесное, как раз тогда на пенсию вышел. Здоровье у него было всё ещё отменное, спина прямая, кулаки пудовые, но вот глаза его стали подводить, застилало пеленой. Тогда-то он свой охотничий участок, кормилец наш, мне и передал… Так вот, когда он передавал мне его, всё наставления давал, словно чуял мою беду. «Ты, Троша, — говорит, — когда до зимовья будешь добираться, всегда Лесному Хозяину подношения оставляй, да не забывай у него разрешения спрашивать, поклон класть земной. А перед тем как в избу войти, всегда крест на дверь накладывай и когда спать будешь ложиться, обязательно крести дверь избы на ночь. Вот тогда никто тебя не потревожит, мешать не будет, и промысел твой будет фартовым и сытным».
Я тогда еще возразил ему, молодо и дерзко: «Ты чего, дед, я ведь с тобой в тайге жил с малолетства, и один не раз в избе оставался, и никто нам не мешал и не тревожил». А дед Евсей только вздохнул тяжело и головой покачал: «Нет, Троша, это всё не то. Тогда ты со мной был, за моей широкой спиной, как за каменной стеной. А тут ты один, самостоятельно ходить станешь, хозяином участка себя почуешь, вот и отношение к тебе у Леса будет совсем другое. Помни это, не посрами род».
Но где там, мы же тогда все комсомольцами были, идейными, в светлое будущее верили, а в эти суеверия я не то чтобы не верил, даже слышать не хотел. Отмахнулся я от бредней старика, да и забыл об этом накрепко. Но только вот вскоре я на своей шкуре испытал, каково это — не слушать стариковы мудрые советы. Как сейчас помню, под осень это было, когда тайга уже золотом и багрянцем наливается. Надо было по участку пройти, избы проверить перед зимним сезоном, да и всё остальное осмотреть, ты же сам знаешь всю эту таёжную рутину, чего тебя утомлять лишними подробностями. Короче говоря, путь мой лежал к дальней избе, что возле Безымянки сиротливо стоит. К вечеру я до зимовья добрался, ноги гудели, но когда я только заходил в распадок, погода вконец испортилась. Небо стало чернеть, наливаться свинцом, воздух сделался тяжелым и липким, — гроза, одним словом, надвигалась нешуточная. И вот, аккурат возле избы, гроза-то меня и нагнала. Ветер страшенный поднялся, загудел в кронах, гром загремел с такой силой, что казалось, само небо раскалывается. Молнии одна за другой сверкали, разрывая темноту на куски. Одним словом, не на шутку стихия разбушевалась. Такой ветер поднялся, что, гляди, вековые деревья с корнями повырвет, переломает, словно спички.
Но я уже до избы успел добраться, ввалился внутрь мокрый и запыхавшийся. Дрова были, сухие, берёзовые, я растопил печку до красна, собак своих верных накормил, сам поужинал тем, что Бог послал. «Ну, — думаю, — сейчас покурю для успокоения, да и отдыхать завалюсь. Притомился за день так, что ноги не держат». Присел я возле жарко пышащей печки, спиной к открытой двери, и закурил. А дверь в избушку я не закрывал, потому что печка жарко натопилась, душно было в избе, хоть топор вешай. И тут вдруг я нутром почувствовал, звериным каким-то чутьём, что кто-то смотрит на меня через дверной проём из непроглядной таёжной темноты. И взгляд этот был тяжёлый, пронзительный, он словно сверлил мне затылок. Как-то неуютно мне стало, мурашки по спине побежали. Мне это чувство знакомо до дрожи, я ведь на границе служил, нарушителей в прицел ловил. А гроза за стенами избы всё не утихала, только сильнее распалялась. Гром раз за разом гремит, молнии сверкают, тайга шумит и стонет, ветер завывает раненым зверем. Короче говоря, шуму вокруг хватало.
Я встал, преодолевая липкий страх, и наружу выглянул. А взгляд этот незримый всё так же чувствую кожей, стал в темноту до рези в глазах всматриваться, но чего там увидишь — темень, хоть глаз коли, да дождь стеной стоит, косой и холодный. И тут, при свете очередной ослепительной молнии, показалось мне, что двигается кто-то между чёрных стволов, да так быстро, что ни зверь, ни человек не может с такой скоростью перемещаться. Но, может, и показалось мне, не знаю — страх, он глаза велики делает. Но тут я вдруг слышу звук… Как будто в бубен стали бить — мерно, глухо, тревожно. Сначала где-то далеко, у самого горизонта, звучало. А потом всё ближе и ближе, громче и громче. И вдруг, перекрывая раскаты грома, волки стали завывать. Я хоть и не робкого десятка, всякое видал, но тут меня пробрал нешуточный озноб. Какие волки в эту пору? Чего бы им выть, сбиваясь в стаю под грозой? Да и не было их никогда в этих местах, откуда бы им взяться? И тут мои собаки, крупные, злые лайки, стали ко мне в ноги жаться, скуля и поджимая хвосты. Значит, не я один всё это слышал, не игра воспалённого разума. А животина, она лучше человека любую опасность чует, и визг её был полон ужаса.
Сколько времени продолжался этот кошмар, я сейчас и не вспомню. Но вскоре всё стихло так же внезапно, как и началось. От греха подальше я дрожащими руками дверь на тяжёлый засов закрыл, и вроде немного спокойнее стало. А молнии всё сверкают, гром гремит, в избе светло, как днём. И тут я, словно неведомой силой ведомый, глянул в мутное окошко, а там что-то белое, бесформенное, словно клок тумана, прямо перед стеклом медленно проплыло… И тут меня от страха парализовало всего, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, будто в ледяную глыбу превратился. К горлу подступил тугой, удушливый комок, дышать стало невмоготу, а сердце так бешено заколотилось, что, думал, наружу выскочит. Нет… никогда я такого первобытного, животного страха не испытывал. Думал, что всё, не дожить мне до утра, просто сойду с ума от этого ужаса. Правда, в избу никто не ломился, только эти леденящие душу звуки да волчий вой издалека. Я так и просидел до самого мутного, серого рассвета в обнимку с ружьём, глаз не сомкнул, всё прислушивался. А чуть рассвет забрезжил, я монатки свои в охапку собрал, и ходу из проклятой избы… И ты не поверишь, внучок! На одном дыхании я до посёлка добежал, как будто гнал меня кто-то невидимый, наступая на пятки. Прибежал и сразу к деду Евсею, грязный, мокрый и трясущийся.
Ох и отругал он меня тогда, да такими словами, каких я отроду не слышал. «Я, — говорит, — тебе же наказывал русским языком, что и как делать! Что, тебе трудно было всё исполнить, как я велел? Это Лесной на тебя озлобился. А если он озлобится, то выживать тебя станет из тайги, не даст спокойствия, будет мешать во всём и вредить. А то и чего похуже сделает…». Вот так-то, внучек. На всю жизнь я тогда запомнил этот урок, крепко-накрепко. И опосля этого случая всегда делал так, как мне дед Евсей наказывал. Не знаю… может, это и совпадение, а может быть, и нет, но больше никто и никогда меня в тайге не тревожил, а может, даже и помогал тайком. Ведь в каких только смертельных передрягах я не побывал за свою долгую таёжную бытность: и с медведями-шатунами приходилось не один раз сталкиваться нос к носу, и с волками, и с рысью… Но как видишь, внучок, Бог миловал, жив остался и здоровьем не обижен, хоть и седой весь. Вот оно как в жизни-то бывает. Стариков всегда слушать надо, старики худого не скажут, у них за плечами вековая мудрость. И ты, внучок, мотай на ус, кто знает, может, и тебе это в жизни когда-нибудь пригодится.
Вот такую историю рассказал мне дед Трофим под тихое журчание реки. За её абсолютную правдивость я, конечно, не ручаюсь. Может, чего и приврал старый таёжник для красного словца, может, и приукрасил от пережитого страха. Но… как говорится в народе, «что не нами придумано, не нам это и отменять». А в каждой лжи, даже самой невероятной, всегда есть своя доля правды.
  |
|
