5
Для строительства синагог и открытия молитвенных домов в черте оседлости требовалось специальное разрешение губернатора‚ а вне черты – разрешение министра внутренних дел. По закону дозволялось устраивать синагоги и молитвенные дома на расстоянии не менее ста саженей от православных церквей. Время от времени полиция начинала проверять это расстояние‚ и если оно не соответствовало установленной норме‚ синагога подлежала закрытию. Иногда возникали споры из-за одного лишь метра; дело поступало в Сенат‚ и государственные мужи ломали головы над тем‚ как следует замерять – от здания церкви или от церковной ограды. Критик В. Стасов писал: "Прилично ли еще и в наше время толкать подальше от церквей христианских еврейскую синагогу‚ будто евреи – и в самом деле племя враждебное‚ гнусное‚ будто верование их – какое-нибудь верование непотребное‚ омерзительное? Пора уже забыть все эти старинные пошлости‚ пора уже нам и в этом отношении быть европейцами".
В 1869 году еврейская община Петербурга получила "Высочайшее разрешение" на строительство синагоги "исключительно для евреев‚ постоянно живущих в здешней столице‚ а также имеющих право... на временное в оной пребывание". В. Стасов предложил построить синагогу в арабо-мавританском стиле; был подготовлен проект здания‚ однако последовало указание‚ чтобы синагога не выделялась особой роскошью. Ее строили на пожертвования банкира Г. Гинцбурга‚ "железнодорожного короля" С. Полякова и других богатых петербургских евреев; строительство обошлось в пятьсот тысяч рублей‚ и синагогу в Петербурге торжественно открыли в 1893 году. Через неколько лет после этого правление синагоги попросило разрешение на жительство в столице будущему солисту синагогального хора, обладателю голоса редкого диапазона, однако резолюция властей была такова: "Оставить без удовлетворения, поскольку бас-октава для евреев – предмет непозволительной роскоши".
В Вильно было около ста синагог‚ молитвенных домов и клаузов, в Брест-Литовске – две синагоги и тридцать молитвенных домов, в Одессе – семь синагог и пятьдесят молитвенных домов. Евреи основывали синагоги, молитвенные дома и еврейские кладбища в Оренбурге‚ Челябинске‚ Орле‚ Омске‚ Томске и в других городах внутренних губерний. Стены‚ потолок и купол хоральной синагоги в Полтаве были разрисованы; висела огромная люстра, лестница с позолоченными резными перилами вела на возвышение перед хранилищем свитков Торы, занавес к нему был выткан золотом и серебром‚ а свитки Торы – с богатыми серебряными украшениями. Мужское отделение этой синагоги вмещало тысячу человек‚ и в синагоге пел – "изливал свою душу перед Богом" – кантор Иерухам-Гакатан‚ Иерухам Маленький‚ человек необычайно малого роста.
В 1891 году еврейская община Москвы закончила строительство синагоги в Спасо-Глинищевском переулке – в древнегреческом стиле‚ с громадным куполом и "щитом Давида" на нем. Проект синагоги был утвержден губернским правлением‚ однако власти потребовали снять купол‚ и его тут же разрушили. Евреи Москвы рассказывали друг другу‚ что московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович‚ проезжая мимо синагоги‚ будто бы принял ее за церковь и перекрестился‚ – после чего потребовал снять купол и устранить всякое сходство синагоги с церковью. Раввин С. Минор получил устное разрешение от обер-полицмейстера перенести в новое здание свитки Торы‚ и там начались ежедневные молитвы. Но недаром это было время массовых выселений московских евреев: власти придрались к тому‚ что не оказалось письменного разрешения на открытие синагоги‚ и ее закрыли. Это случилось двадцать третьего июня 1892 года: в синагоге должна была состояться свадьба‚ пришли уже приглашенные‚ но неожиданно явился полицейский пристав и опечатал здание.
Раввин С. Минор и староста синагоги Шнейдер послали прошение высшему начальству‚ чтобы позволили открыть синагогу‚ но в ответ на это "Государь Император Высочайше повелеть соизволил": за незаконное открытие синагоги раввина Минора отстранить от должности и выслать навсегда в черту оседлости; старосту Шнейдера выслать из Москвы на два года; здание синагоги "продать или обратить под благотворительное заведение; в противном случае здание будет продано с публичных торгов". Чтобы сохранить здание до лучших времен‚ еврейская община решила перевести туда ремесленное еврейское училище. Три года перестраивали синагогу‚ и когда выполнили все условия губернской комиссии и собрались переводить училище‚ получили новое распоряжение: "Еврейское ремесленное училище упразднить вообще". Снова перестроили здание синагоги под училище-приют для сирот и бедных детей‚ а когда закончили все работы‚ последовало распоряжение: "Еврейское училище-приют упразднить".
Кроме синагоги закрыли в Москве девять молелен‚ и у еврейской общины оставалось лишь пять небольших молелен‚ которые начальство не позволяло перевести в более просторные помещения. В них размещалось не более восьмисот человек‚ а на праздники туда приходили еще около тысячи еврейских солдат‚ которых отпускали из казарм на молитву. Одна из молелен принадлежала миллионеру Л. Полякову‚ но в ней разрешали молиться только его семье и ближайшим родственникам. Директор одного из московских банков‚ потомственный почетный гражданин‚ попросил разрешения обвенчать свою дочь в молельне Полякова‚ но его прошение признали "не подлежащим удовлетворению". Чтобы не мучиться в духоте тесных помещений‚ богатые евреи уезжали на праздники в другие города; многие устраивали нелегальные молельни на частных квартирах‚ напоминавшие собрания маранов‚ тайных евреев во времена испанской инквизиции‚ – крещеные московские евреи тоже приходили туда и там молились. Полиция устраивала набеги на эти недозволенные собрания‚ и результатом были штрафы‚ аресты‚ административные высылки. Так случилось и в Йом-Кипур‚ когда молящиеся были изнурены постом и продолжительной молитвой. Появилась полиция. Началась давка у входа. Женщины падали в обморок...
В дни коронации Николая II повсюду служили молебны‚ и евреи Москвы попросили у нового царя – "в виде особой милости" – позволить им отслужить торжественное богослужение в большом зале синагоги. Обер-полицмейстер города вызвал к себе представителей общины и отчитал за "неуместность" просьбы‚ которая является "дерзким нарушением Высочайшей воли". Здание синагоги собирались продать с торгов; московские евреи придумывали всевозможные благотворительные заведения и перестраивали под них внутренние помещения; в кассе общины не оставалось денег‚ раввинам задерживали жалованье‚ строительные подрядчики подавали в суд за неуплату‚ а губернское правление требовало так перестроить здание‚ чтобы уже никогда его нельзя было использовать под синагогу.
В апреле 1905 года появился указ о свободе вероисповеданий‚ и евреи Москвы снова обратились с просьбой к градоначальнику: "Вся Москва славит Бога в своих храмах и мечетях‚ каждая народность по-своему. Мы желали бы последовать примеру прочих‚ но нам негде это осуществить". В ответ им сообщили‚ что в новой синагоге нет необходимости‚ так как у евреев и без того достаточно мест в существовавших молельнях. И лишь в 1906 году синагогу в Москве вновь открыли‚ после перерыва в четырнадцать лет. Теперь это – хоральная синагога в Спасо-Глинищевском переулке.
6
В каждой синагоге у ее восточной стены размещались самые почтенные и уважаемые члены общины: раввины‚ знатоки Талмуда‚ богатые люди‚ прославившиеся щедрыми пожертвованиями на общие нужды. В синагогах часто выступали странствующие магиды-проповедники‚ и все сходились послушать заезжего гостя. "Неподдельный пафос захватывал слушателей‚ – рассказывал очевидец. – Тысячная аудитория замирала от восторга‚ а сам оратор‚ казалось‚ поднимался всё выше и выше и подпирал своей головой в бархатной плоской шапочке высокий купол синагоги‚ то самое место‚ на котором яркими красками изображены были херувимы с длинными трубами‚ возвещающими час избавления Израиля".
Странствовал по Литве и Белоруссии знаменитый проповедник – магид из Кельма Моше Ицхак‚ который пропагандировал идеи религиозного движения мусар. Его проповеди в синагогах сопровождались печальными еврейскими мелодиями; он говорил с невероятным воодушевлением‚ порой пел; его выступления производили на слушателей такое сильное впечатление‚ что многие рыдали. В своих речах магид из Кельма обличал уклонения от веры и традиций‚ притеснения бедняков‚ недостойное отношение друг к другу и обман в торговле‚ – бывало так‚ что после его проповеди торговцы бежали в свои лавки и уничтожали фальшивые гири. Проповеди магида Э. Гацеля тоже сопровождались вздохами и рыданием‚ и после его выступления мужчины начинали отращивать бороды‚ а женщины надевали парики‚ как требовало того строжайшее соблюдение еврейской традиции.
В синагогах многих городов пели прославленные хазаны-канторы‚ мастера вдохновенной импровизации. В Кишиневе пел знаменитый Нисан Спивак‚ в Риге – Барух Розовский‚ в Вильно – Гершон Сирота‚ во Львове – Барух Шор‚ в Пинске – Барух Карлинер. В Бродской синагоге Одессы пятьдесят пять лет подряд пел кантор Нисан Блюменталь‚ вызывая всеобщее восхищение. Он ввел там хоральное пение‚ и Бродская синагога стала первой хоральной синагогой в России. Нисан Блюменталь восстанавливал старинные синагогальные мотивы‚ создавал оригинальные мелодии‚ а также использовал фрагменты музыкальных тем Мендельсона и Бетховена. Вслед за ним кантором Бродской синагоги стал Пинхас Минковский; его композиции для субботних и праздничных молитв исполняли затем канторы во всем мире.
В синагогах черты оседлости пели также прославленные Эфраим Залман Разумный‚ Пици Абрас‚ Яков Бахман‚ Авраам Моше Бернштейн‚ молодой Иоселе Розенблат; новые хасидские мелодии сочинял кантор Йосеф Тальнер – при дворе цадика в местечке Тальное Киевской губернии. Особенно славился своими канторами Бердичев‚ и всякий заезжий еврей шел послушать Ниси Белцера или Зейделя Ровнера: их литургические композиции распевали многие украинские канторы. Когда Зейдель Ровнер – маленький невзрачный старичок с длинными пейсами – вместе со своим хором приезжал в какой-либо городок или местечко‚ собиралась толпа‚ взиравшая на него с величайшим благоговением. Очевидец рассказывал: "А он смотрел на них удивленный и озадаченный: чего‚ мол‚ они хотят? хазана не видели? Он не знал своего значения и веса‚ хотя и таил в себе гениальные музыкальные способности и огромные возможности в мире гармонии и звуков".
Имена многих канторов не сохранились в народной памяти‚ и до наших дней дошло лишь упоминание об одном из них‚ безымянном слепом юноше‚ который ездил по местечкам и пел в синагогах: "Сколько надломленных сердец он утешал и успокаивал своими напевами‚ сколько ярких надежд он зажигал в наших душах! Его напевы и песни долго-долго жили потом в закоптелых кузницах‚ в швейных и сапожных мастерских‚ в мирном убаюкивании беспокойных еврейских детей. И если без капли росы и без единого луча солнца они‚ эти гении‚ так пышно вырастали‚ то как и какими выросли бы они на другой почве и при других условиях?.."
В черте оседлости жили тысячи клейзмеров – еврейских музыкантов‚ которые играли на свадьбах‚ бармицвах‚ на праздничных гуляниях‚ ярмарках‚ а также на торжествах у христиан. Ведущим инструментом еврейского оркестра была‚ как правило‚ скрипка‚ а к ней добавлялись – в зависимости от возможностей – контрабас‚ кларнет‚ труба‚ флейта‚ цимбалы и барабан с тарелками. Оркестр клейзмеров часто состоял из членов одной семьи‚ и эта профессия переходила из поколения в поколение. В Полтаве было двадцать шесть семейств еврейских музыкантов‚ в Бердичеве – около пятидесяти‚ и они содержали собственную синагогу. При встрече и проводах гостей клейзмеры играли "Зайт гезунт" – "Будьте здоровы" и "Добранич" – "Доброй ночи"; на свадьбах "Мазл тов" – "Счастья вам"; во время свадебной трапезы "Тиш нигн" – "Застольный напев"; во время свадебного веселья они исполняли "Мехутоним танц" – "Танец сватов"‚ "Бройгез танц" – "Танец обиды"‚ "Шолем танц" – "Танец примирения"‚ а также знаменитый "Фрейлехс" – "Веселый танец".
Из воспоминаний М. Бен-Ами: "Музыканты идут. Уже настраивают инструменты. Вот громко заливается флейта бравурными трелями, желая как бы заглушить прорывающуюся тоску; но в этой самой браваде столько тоски, столько мук, столько отчаяния... И видя свое бессилие веселить, флейта начинает заливаться громкими рыданиями... И вздрогнула скрипка и застонала, и от этого стона задрожал контрабас, и послышались глухие рыдания... Рыдает невеста, рыдает мать, рыдают все, даже подростки..."
Самым известным из клейзмеров был скрипач-виртуоз‚ блистательный импровизатор Аарон Моше Холоденко из Бердичева‚ по прозвищу Педоцур: его называли "королем клейзмеров"‚ и самой большой похвалой для скрипача было – "он играет‚ как Педоцур". Выступал в местечках черты оседлости и Иосл Друкер из Бердичева по прозвищу Стемпеню; Шолом-Алейхем написал роман о еврейских музыкантах и назвал его "Стемпеню". Из семьи Друкеров вышло несколько поколений скрипачей‚ пианистов‚ виолончелистов‚ дирижеров; отец Стемпеню играл на кларнете‚ дед – на трубе‚ прадед был цимбалистом‚ прапрадед – флейтистом. Многие прославленные композиторы‚ музыканты и педагоги были потомками клейзмеров: И. Дунаевский‚ Я. Хейфец‚ П. Столярский и другие.
На еврейских свадьбах развлекали присутствующих рассказами‚ анекдотами и песнями профессиональные увеселители – бадханы. Среди них прославился виленский бадхан Шайке Файфер‚ но самым знаменитым из всех был Эльякум Цунзер, тоже из Вильно. Он пел на свадьбах песни собственного сочинения‚ и шестьдесят сборников его песен увидели свет в России и Америке. Эльякум Цунзер выступал только на богатых свадьбах и брал за это колоссальные гонорары от двадцати пяти до ста рублей. Толпы людей сходились на его выступления‚ и требовалось порой вмешательство полиции‚ чтобы удалить со свадьбы незваных гостей.
Бадханов побаивались‚ и далеко не каждый желал стать объектом их насмешек. Некий богач даже платил виленскому острослову Мотке Хабаду ежемесячное жалованье‚ чтобы тот не сочинял о нем анекдоты.
7
Среди евреев Киевской и Волынской губерний большим почетом и влиянием пользовался цадик ребе Яаков Ицхак Тверский. Его резиденция находилась в местечке Макаров‚ и на праздники съезжались к нему тысячи хасидов. В 1900 году макаровский цадик выдавал свою дочь за сына цадика из Польши. Об этом сохранились письменные воспоминания очевидца (И. Равребе)‚ и их стоит пересказать вкратце‚ сохраняя‚ по возможности‚ стиль автора.
Свадьба состоялась в июле‚ но приготовления в местечке начались сразу же после праздника Песах. Что нужно делать – никто не знал. Чувствовали только‚ что нужно что-то сделать; просто так сидеть нельзя; необходимо готовиться к такому великому событию‚ на которое съедутся‚ быть может‚ сотни цадиков и тысячи хасидов. Начали красить синагогу‚ дома‚ убирать мусор‚ чинить дорогу‚ строить шалаши для гостей. Предстоял большой спрос на продукты‚ и лавочники скупали повсюду необходимые товары‚ чтобы извлечь из этой свадьбы побольше выгоды для своих пустых карманов. Сапожники и портные были завалены работой. Даже старый раввин‚ обращавший на внешний шик не Бог весть сколько внимания‚ заказал себе новую капоту в честь великого события.
До свадьбы оставалось две недели‚ а в местечке – Содом и Гоморра: жизнь кипит‚ как в котле‚ все суетятся‚ бегают‚ распоряжаются и кричат до хрипоты. В центре всей этой сутолоки идет жаркая работа по устройству огромного шалаша для свадебного пиршества. В шалаше вокруг громадного стола амфитеатром высятся четыре ряда скамеек‚ один над другим‚ а на самой верхней скамейке – обширная ложа для оркестра и певцов. Неподалеку от шалаша происходят маневры "еврейских казаков": этот обычай соблюдался‚ кажется‚ на всех таких свадьбах. Выбирают двадцать-тридцать рослых и крепких евреев‚ умеющих ездить верхом‚ одевают их в казацкие мундиры‚ сшитые‚ по большей части‚ из голубого ситца‚ вооружают длинными навостренными деревянными шестами‚ головы им убирают красными ермолками‚ и эта дружина верхом на исхудалых лошадках должна следить за порядком во время хупы и свадебной трапезы.
К субботе перед самой свадьбой начался съезд гостей. В пятницу утром стали со всех сторон стягиваться в местечко сотни шарабанов‚ переполненных мужчинами‚ женщинами и подростками. Многие приходили пешком: из-за двадцати-тридцати верст не стоит иметь дело с балагулой‚ и вереницы евреев с талесами и тфилинами под мышкой пускались в дорогу. В воскресенье съезд гостей продолжался. Дома переполнены‚ синагоги кишат людьми. Можно‚ конечно‚ ночевать на улице; лето хорошее‚ жаркое‚ местечковое болото уже высохло: где хочешь – ложись и спи. Выстроили множество палаток‚ похожих на шалаши; в этих палатках не только спали‚ но и молились‚ устраивали веселые выпивки. Порой происходили и междоусобные драки между хасидскими лагерями‚ а затем веселые и шумные примирения.
На следующий день приступили к сооружению хупы: водрузили четыре столба на порядочном расстоянии друг от друга и над ними раскинули громадный балдахин из бархата и шелка. Работу эту произвели не обыкновенные плотники‚ не Андрей и Трохим‚ – эту работу сделали хасиды в длинных шелковых капотах и ермолках. Получилось‚ правда‚ не очень прочно‚ зато было выпито много водки, и много пожеланий‚ очень горячих и искренних‚ было высказано во время работы. Какой-то старец стоял всё время рядом и плакал и рыдал от радости: "Мы ставим хупу для ребе‚ для самого ребе!.."
Дни стояли светлые и жаркие‚ и хасиды расхаживали по улицам с взвитыми от ветра длинными лапсердаками. В роще за местечком они сидели в тени деревьев и вспоминали чудеса былых цадиков‚ передавали друг другу последние новости: сегодня приезжает чернобыльский ребе с хасидами‚ вчера молился в синагоге острожский ребе‚ поражающий всех своим молитвенным пафосом‚ а сегодня молится миропольский цадик: его дыхания не слышно во время молитвы‚ и этим он наводит благоговейный страх на своих хасидов. Местечковые старики‚ привыкшие к спокойствию и тишине‚ были даже раздражены столь необыкновенным скоплением неожиданностей: ни спать‚ ни есть нельзя‚ жаловались они‚ играют‚ кричат‚ поют‚ галдят‚ спорят; да еще толкотня в синагоге! – одна группа кончает молитву‚ другая начинает‚ и так без конца.
Настал день хупы. Утром ожидался приезд жениха со свитой польских хасидов; известно было‚ что вместе с женихом прибудут цадики‚ – и всё местечко вышло им навстречу. Среди толпы двигалась длинная вереница карет местных цадиков‚ окруженная цепью "казаков"; за ними тянулись простые деревенские телеги‚ битком набитые стариками-хасидами‚ которым тяжело было идти пешком; на самодельной платформе на колесах ехал оркестр со своими инструментами. У моста образовалась страшная давка – смесь карет‚ телег‚ мужчин‚ женщин и детей. Кучки хасидов на лугу угощали себя водкой и закусками в ожидании гостей. Сначала нерешительно‚ а потом всё смелее стали затягивать "нигуним" – хасидские мелодии. Какой-то хасид даже вошел в экстаз и ловко станцевал трепака. Все разговаривают‚ смеются‚ волнуются в ожидании‚ а макаровский цадик встал вдруг в карете‚ обвел взором пространство‚ кишевшее людьми‚ и сказал своим приближенным: "Знаете что! Когда придет Мессия‚ тоже будет такая радостная давка!.."
"Казак"‚ выехавший на разведку‚ затрубил издалека. Едут! Едут! – заволновалась толпа. Раздался бравый марш‚ и со стороны рощи выдвинулась длинная вереница запыленных карет. В первой из них сидел глубокий старик в собольей высокой шапке и возле него – худощавый юноша лет пятнадцати или шестнадцати. Значит‚ это и есть жених. Волынские цадики первыми вылезли из карет и пошли навстречу гостям; те также слезли‚ и обе группы обменялись молчаливым рукопожатием. Жених пересел в карету макаровского цадика‚ будущего тестя‚ все двинулись обратно‚ а впереди катилась платформа с играющими музыкантами. Приехав в местечко‚ процессия три раза объехала рыночную площадь‚ и гости отправились в предназначенные для них квартиры.
Под вечер состоялось венчание. На пути к синагоге стояли два ряда "казаков"‚ а между ними тянулось шествие цадиков и их близких во всем великолепии и роскоши. Радугой цветов и красок играл этот калейдоскоп бархата‚ шелка‚ серебряных и золотых узоров‚ бесчисленного множества свечей‚ величественных ликов цадиков. По окончании хупы всем стало легче и веселее‚ и обратное шествие уже не отличалось прежней торжественностью и великолепием. Толпа смешалась‚ "казаки" были смяты и оттиснуты на задний план‚ даже цадики стали как-то мягче и доступнее‚ и в их ряды вкрадывались группки смельчаков‚ чтобы поймать слово‚ шутку‚ намек из их уст. При входе на улицу‚ где жил макаровский ребе‚ водовозы местечка выстроили заграждение из наполненных бочек – символ полноты счастья – и перекрыли дорогу. Жених дал каждому водовозу по серебряному рублю; те расступились‚ и шествие двинулось дальше.
Началось свадебное пиршество. Вокруг громадного стола восседали польские и волынские цадики‚ а за их спинами на ярусах толпились массы хасидов‚ следивших за каждым их движением: как они едят‚ как пьют‚ что говорят‚ как они обращаются друг к другу. Все глаза были вперены в них‚ все руки тянулись к ним‚ все сердца бились в унисон с ними‚ свет и радость сверкали в глазах хасидов – до исступления‚ до сумасшествия. После "драши"‚ произнесенной женихом‚ из шалаша убрали столы и скамейки‚ и начался танец. Поверху вился вихрь радостных и необузданных аккордов; внизу тихо и в такт двигались и кружились величественные фигуры цадиков‚ а в центре круга стояла невеста с платочком в руке. Хасиды с пылающими глазами глядели на этот необыкновенный танец‚ громадными усилиями сдерживая желание сорваться с места и слиться с танцующими.
Но вот – толпа не выдержала. Вначале поодиночке‚ а затем целыми группами хасиды начали примыкать к танцующим; шалаш стал тесным‚ пришлось танцевать на месте; поток кружащихся в восторге людей вылился‚ наконец‚ на улицу‚ увлекая за собой и оркестр. Там‚ на улице‚ хасиды сгруппировались вокруг своих цадиков; танец продолжался‚ и через несколько минут всё местечко представляло собой танцующие хороводы‚ каждый из которых кружился и пел по-своему‚ не зная усталости и не делая перерыва. Сами цадики уже не танцевали‚ они только стояли неподвижно‚ каждый среди своих‚ пристально глядели на танцующих‚ и этот взор огненным током прорывался через сердца‚ ускорял движения и наполнял огнем бешеного экстаза. Звезды потускнели на небе; из деревни неслось пение петухов‚ а танец не прекращался. В некоторых группах уже устали петь и танцевали молча; небо‚ и заря‚ и настежь открытые дома смотрели удивленно на этот предутренний немой танец – танец без конца...
Семь дней продолжалась эта свадьба. Каждый день – новые события и новые впечатления. Тысячи "нигуним" – мелодий были созданы за это время‚ многие сказания и легенды давно минувших дней воскресли в устах хасидов. Старики вспоминали былые дни‚ когда всё было грандиознее и величественнее теперешнего‚ и с грустью говорили окружающим: "Вы меньше нас. И ваши ребе меньше наших. И ваше веселье мельче нашего..."
Во время переписи 1897 года 96‚9% российских евреев назвали своим родным языком идиш (в Литве – 99‚3%). Грузинские евреи говорили на грузинском языке‚ горские евреи – на татском языке‚ крымские евреи‚ крымчаки – на крымчакском диалекте крымско-татарского языка‚ бухарские евреи – на еврейско-таджикском диалекте. 67 000 евреев назвали родным языком русский‚ 47 000 назвали польский‚ 22 782 – немецкий: в основном это были жители крупных городов. На сто душ еврейского населения приходилось девять учеников в хедерах и школах‚ а в среднем по Российской империи‚ для всех национальностей – 3‚7 ученика на сто душ населения.
Еврейские газеты попадали в местечки очень редко и с большим опозданием. "Подписаться на газету не могла ни одна семья‚ – писал Хаим Вейцман‚ – это было слишком накладно‚ да и газета всё равно не приходила бы регулярно. Но‚ раз попав в городок‚ экземпляр газеты поочередно обходил все зажиточные семьи; в конце концов отдельные клочки попадали и к детям..." Книжных лавок в местечках не было‚ и несколько раз в год приезжал странствующий книгопродавец – "мойхер сфорим". Он останавливался на синагогальном дворе‚ выпрягал лошадь‚ раскладывал свой товар‚ и его повозку окружали со всех сторон – молодые и старые‚ ученые и простолюдины‚ мужчины и женщины.
Писатель А. Паперна вспоминал: "Трудно изобразить‚ какое впечатление произвел на нас первый еврейский роман‚ теперь почти забытый – "Агават Цион" ("Любовь в Сионе") А. Мапу. Из однообразно серой‚ копеечно меркантильной‚ мучительно гнетущей щепетильной копыльской атмосферы мы чародейскою рукою вдруг перенесены были в невиданно чудную землю – в Палестину времен пышного расцвета ее культуры и поэзии‚ в золотой век царя Иезекии и пророка Исайи. Перед глазами нашими раскрывались восхитительные картины. Поля с высокими и густыми колосьями пшеницы и ячменя чередуются с горами‚ покрытыми виноградными лозами‚ гранатовыми и фиговыми деревьями и оливковыми рощами... А на этих горах и холмах‚ долинах и лугах под палящими лучами солнца работает красивый‚ бодрый‚ жизнерадостный и свободный народ... орошающий каждый клочок земли своим потом и защищающий каждую ее пядь своей кровью... Что это: сонный бред‚ легенда‚ плод досужей фантазии? Откуда взялись эти чудные картины‚ эти яркие краски‚ эти могучие телом и душою люди‚ любящие жизнь и черпающие из нее полными горстями? Но нет же! Это не фантазия‚ не бред‚ – это всё реальные образы‚ знакомые пейзажи и родные люди‚ взятые целиком и живьем из Библии! Это подлинные евреи! Но если они евреи‚ то кто мы такие?.."
Из еврейских газет конца девятнадцатого века:
"В Гродиске недавно умер знаменитый цадик Элимелех Шапир‚ пользовавшийся глубоким уважением еврейского населения всего края. На его похороны направились со всех сторон тысячные толпы евреев. В день похорон из Варшавы отошли несколько переполненных экстренных и дополнительных поездов".
"На второй день еврейского Нового года местный раввин посетил тюрьму‚ чтобы помолиться с заключенными. Его провели в комнату‚ где были собраны шестьдесят евреев‚ – здесь были и те‚ кого присудили в Сибирь. После молитвы раввин сказал поучение на русском языке. Многие плакали. Заключенным оставили молитвенники‚ двести сорок булок‚ два пуда мяса‚ картофель и пр."
"Ново-Радомск. Здесь недавно умер портной местного полка‚ ста лет от роду‚ по фамилии Коган... Во время пребывания в строевой службе его усилиями было приобретено несколько свитков Торы специально для солдат-евреев... Умирая‚ Коган завещал‚ чтобы свитки эти и впредь оставались "солдатскими". Узнав об этом‚ командир полка поспешил исполнить волю завещателя‚ и свитки в присутствии войска и с музыкой были торжественно перенесены в местную синагогу и поставлены в особый‚ устроенный для этого ковчег. По праздникам солдаты с разрешения командира переносят этот ковчег к себе в лагерь и в отдельной палатке совершают богослужения".
"Станция Джанкой. Один из пассажиров штабс-ротмистр Брильянд запротестовал по поводу того‚ что находившиеся в зале пассажиры-евреи говорили между собой по-еврейски. На объяснение начальника станции‚ что на вокзалах железных дорог инородцам не запрещено говорить между собой на родном языке‚ Брильянд потребовал жалобную книгу‚ в которую внес запись: "Был разговор на жидовском языке" – и подписал свою фамилию и чин".
"В министерство путей сообщения нередко поступают жалобы на то‚ что проезжающие по железным дорогам евреи совершают в вагонах молитвенные пения и тем причиняют стеснение другим пассажирам. Принимая во внимание‚ что общественные молитвы и богослужения могут быть совершаемы только в особых зданиях‚ для этого определенных‚ а именно в синагогах‚ департамент железных дорог предложил иметь неослабное наблюдение за тем‚ чтобы евреи не совершали молитвенных пений в общих пассажирских помещениях – как на станциях‚ так и в поездах".
"Известный каинский купец Н.В.Ш. на обратном пути с нижегородской ярмарки внезапно заболел холерой. Несмотря на то‚ что Ш. и его жена далеко не дружелюбно‚ а даже очень враждебно относились к евреям‚ жена Ш. послала в еврейскую синагогу просить отслужить молебен о выздоровлении ее мужа. В синагоге собрали молящихся‚ была прочитана молитва‚ псалмы и всё прочее‚ что полагается в таких случаях. Господин Ш. теперь уже вполне здоров и‚ надо полагать‚ после случившегося изменит свое отношение к евреям".
"Государь-император за отличную усердную службу раввинов – С.-Петербургского Абрама Драбкина‚ Московского Якова Мазе и Варшавского Юделя Сегала – соизволил пожаловать им золотые медали с надписью "За усердие" для ношения на шее на ленте ордена Станислава".
(продолжение следует)