1
Первый президент государства Израиль Хаим Вейцман писал в своих воспоминаниях: "Городок‚ где я родился‚ Мотоль (или Мотеле‚ как его любовно называли евреи) стоял – да‚ возможно‚ еще и сейчас стоит – на берегу небольшой речки‚ в болотистой местности‚ занимавшей большую часть Минской и соседних белорусских губерний‚ на плоской‚ открытой равнине‚ угрюмой и однообразной... Весной и осенью всё вокруг превращалось в море грязи; зимой здесь царствовали лед и снег‚ летом неизменно висело облако пыли. И повсюду на этой равнине‚ в сотнях городков и местечек‚ жили евреи‚ жили уже давно – крохотные еврейские островки в чужом океане..."
Жизненный уклад еврейских общин черты оседлости мало менялся со временем. Отношения между членами семьи в повседневной жизни‚ отношения между человеком и общиной регулировались законами Талмуда‚ раввинскими постановлениями и вековыми обычаями. В этом закрытом мире царили нищета‚ скученность‚ постоянное беспокойство о завтрашнем дне и забота о пропитании семьи‚ но этот мир существовал по собственным законам и обычаям‚ которые не только накладывали отпечаток на облик российского еврея‚ но и позволяли ему жить полноценной духовной жизнью‚ познавать глубину и смысл существования. Современник вспоминал: "Начиная с пятилетнего возраста требовали от меня самого строгого исполнения всех сложных обязанностей благочестивого еврейского мальчика: утренняя‚ предвечерняя и вечерняя молитвы‚ обязательное благословение перед едой‚ перед питьем‚ молитва перед сном и еще одна утренняя молитва при умывании... Я верил‚ что во мне два духа – дух добра и дух зла; в борьбе между ними должен победить дух добра‚ и решить эту победу обязан я... Я отчетливо припоминаю‚ что на каждом шагу я предавался оценке‚ является ли данное мое желание результатом внушения духа добра или духа зла".
Еврейское население в массе своей строго соблюдало религиозные заповеди – к удивлению сторонних наблюдателей. Даже кухарки-христианки в зажиточных еврейских домах прекрасно знали‚ что следует вымачивать и солить мясо перед его приготовлением‚ чтобы в нем не осталось крови; они не смешивали молочную и мясную посуду и "не вводили хозяев в грех". Некий священник стыдил своих единоверцев на страницах газеты "Русь": "А какой еще невыносимой укоризной нам служат нехристиане‚ например‚ евреи... Посмотрите‚ настал шабат – суббота‚ праздник еврейский – и что же? Вы не увидите ни одного еврея за куплей или продажей‚ и всё еврейское сословие в этот день от мала и до велика спешит и бежит в молитвенные свои дома".
В некоторых местечках земские начальники даже переносили базарные дни с воскресных дней на будние‚ чтобы крестьяне из окрестных деревень не пьянствовали в свой праздничный день на глазах у евреев‚ которые строго соблюдали субботу. В городах и местечках с преимущественным еврейским населением торговля по субботам практически прекращалась‚ и христиане мирились с этим. "Если вы забыли купить что-либо в пятницу‚ а в субботу уже шабаш‚ у евреев ничего не достанете‚ – сообщал житель местечка. – Отправляетесь в польскую лавку‚ с вас спрашивают двойную цену за всё и откровенно говорят: "Всё равно сегодня у жидов ничего не купить".
По пятницам с самого утра начинались поспешные приготовления: все шли в баню‚ переодевались‚ затем торжественно отправлялись в синагогу для встречи "невесты-субботы". После молитвы дети и взрослые возвращались домой‚ где было празднично убрано‚ горели субботние свечи‚ на столе лежали под салфеткой свежеиспеченные булки-халы. Хозяйка дома подавала рыбу‚ суп‚ мясо и цимес‚ а в промежутках между блюдами вся семья пела в честь субботы: "Как красива и сладка любовь сердечная..." За небольшую плату – порой за рюмку водки или булку – христиане приходили вечерами по пятницам гасить лампы в еврейских домах‚ а зимой – топить печи по субботам. В молодости М. Горький работал поденно у земледельцев-евреев юга Украины: "Я часто бывал у них шабес-гой‚ то есть тушил лампы в пятницу вечером‚ носил вещи в субботу и т. д. Я никогда не забуду этой красивой естественной святости‚ присущей этой нации‚ видом которой я наслаждался. В особенности их светлой семейной домашней жизнью. Но теперь‚ как мне кажется‚ евреи удалились от этой простоты‚ и у них уже нельзя найти той поэзии жизни‚ которая меня‚ бывало‚ приводила в восторг".
В Люблине – рассказывал житель города – каждую пятницу под вечер ходил по улицам реб Герш Мехл из братства "Шомрей шабат" – "Охранители субботы" и "гнал перед собой‚ как куропаток‚ стаю лоточниц и торговок‚ засидевшихся в ущерб наступающей субботе: "Домой! Зажигать свечи! Бесстыжие!" Все убегали от него‚ а он с шумом захлопывал ставни и двери магазинов‚ еще открытых..." В том же Люблине "по субботам и праздникам тянулись длинные вереницы людей в большие синагоги‚ вмещавшие по нескольку тысяч человек. По обычаю‚ в первую после свадьбы субботу‚ окруженные женской свитой‚ шли разодетые молодые жены‚ которых торжественно "вводили" в синагогу. Согласно обычаю города Люблина по Еврейской улице обязательно провозили и всех покойников; на старых неказистых дрогах каждого мертвеца подвозили к большой синагоге – проститься с нею".
В семейных событиях участвовала вся община – на обрезании мальчика‚ его бармицве‚ а также на свадьбах и погребении умерших; самым распространенным пожеланием друг другу было: "дожить до того дня, чтобы повести детей под хупу" – свадебный балдахин. "Молодые новобрачные‚ – отмечал писатель А. Паперна‚ – не опошленные‚ не изжившиеся‚ не истратившие своих сил на стороне... легко привыкали‚ приноравливались‚ привязывались друг к другу; сильная вера в святость брачной жизни‚ естественный инстинкт‚ общность семейных и экономических интересов‚ – всё это создавало крепкую связь между молодыми супругами‚ делало их необходимыми дополнениями друг к другу‚ развивало в них родственную любовь‚ ту любовь‚ которая с годами не ослабевает‚ а крепнет".
Российские евреи отличались трезвостью‚ бережливостью‚ крепостью семейных связей и традиционной заботой о детях: по этой‚ видимо‚ причине смертность в детском возрасте была у них значительно ниже‚ чем у окружающего населения. Еврейские семьи были многодетными‚ и Хаим Вейцман вспоминал: "Мать... постоянно была либо беременна‚ либо кормила очередного младенца... Она родила отцу пятнадцать детей‚ из которых трое умерли в младенчестве‚ а остальные благополучно выросли. Она не воспринимала это как тяжкое бремя: ей хотелось иметь как можно больше детей‚ и рожала она их с большой радостью с семнадцати до сорока шести лет".
Евреи черты оседлости жили обособленно‚ замкнутыми общинами‚ говорили между собой на языке идиш и отличались от окружающего населения религией‚ обычаями и одеждой. Их окружал чуждый им мир‚ временами опасный и враждебный; они переносили насмешки‚ оскорбления и презрение окружающих‚ и если не часто решались отвечать оскорблением на оскорбление‚ то в запасе у них оставалось терпение‚ равнодушие‚ а то и ответное презрение. В их закрытом мире был свой отсчет ценностей‚ своя гордость‚ свои авторитеты‚ и какой-нибудь бедно одетый старик‚ вызывавший‚ в лучшем случае‚ снисходительное равнодушие посторонних наблюдателей‚ являлся в их глазах великим в Израиле‚ мудрецом и наставником‚ быть может‚ одним из тридцати шести тайных праведников‚ которым мир обязан своим существованием.
М. Бен-Ами писал в путевом очерке:
"На одной из станций‚ недалеко от Ковеля‚ я видел следующую сцену. Из вагона вылез толстый господин‚ наполовину богатый мужик‚ наполовину барин‚ весь бритый‚ лицо заплывшее жиром... Ему навстречу бросается еврей с кнутом в руках‚ сняв шапку еще издали и низко и подобострастно кланяясь. Еврей имеет растрепанный‚ непривлекательный вид. Лицо всё покрыто пылью‚ болезненные красные глаза ушли вглубь‚ борода и нестриженые волосы сильно всклокочены; изорванный картуз еле покрывает макушку. Длинный балахон из серой грубой парусины страшно грязен‚ весь в дегтярных пятнах‚ не застегнут и свободно развевается на ветру. На босые‚ ужасно грязные ноги одеты огромные грубые башмаки‚ или собственно сапоги с обрезанными голенищами. "Добре здоровье‚ паничку"‚ – говорит еврей и намеревается взять из рук пана саквояж. "Вон‚ жид смердючий!" – грозно отталкивает его тот‚ не глядя на него. "Пане‚ у меня‚ ей-Богу‚ отличная бричка и отличные кони – в два часа будем". – "Говорю тебе‚ от тебя смердит‚ жид ты поганый. Чего лезешь?" – довольно спокойным тоном‚ но очень громко говорит пан. "Ей-Богу‚ паничку‚ не смердит. Вот побачете‚ что не смердит..."
Боже‚ до какого падения мы дошли!.. Но не забудем‚ что этот несчастный‚ который нас так отталкивает‚ есть своего рода герой‚ что терпит он все муки и унижения ради своей семьи‚ чтобы доставить своим детям кусок хлеба‚ заплатить меламеду за их учение... Чего же можем мы требовать от этих беспомощных‚ тысячелетия унижаемых‚ вечно голодных людей? И вместо того чтобы помочь им‚ облегчить их горькую долю‚ мы указываем на их недостатки‚ на их неприличные приемы‚ неприличную наружность‚ неряшливость‚ раболепие‚ низкопоклонство‚ навязчивость... И скажите‚ пожалуйста‚ разве мы‚ именующие себя интеллигенцией‚ многим лучше ее‚ этой затоптанной в грязь массы? Разве мы не лезем с теми же настойчивыми уверениями и доказательствами‚ что "мы‚ ей-Богу‚ пане‚ не смердим"?.."
2
При Николае I был упразднен кагал – общинное автономное самоуправление‚ чтобы устранить "еврейскую обособленность". Теперь уже еврейские общины не могли без разрешения властей собирать деньги на собственные нужды‚ и средствами с коробочного сбора стала распоряжаться не община‚ как это бывало прежде‚ а местная администрация. Коробочный сбор – налог на продажу кашерного мяса – взимался лишь с евреев и шел прежде всего на покрытие еврейских недоимок. Его использовали также на содержание полиции и пожарного обоза‚ на установку фонарей и приобретение ассенизационного аппарата‚ на мощение улиц‚ борьбу с холерой‚ оспопрививание и прочие цели‚ – и лишь остатки от коробочного сбора поступали на содержание еврейских школ‚ синагог‚ больниц‚ домов для престарелых и инвалидов. Денег постоянно не хватало‚ но общинная жизнь продолжала существовать за счет частных пожертвований.
В каждой еврейской общине была "Хевра кадиша" – погребальное братство: оно ведало кладбищем и погребением мертвых‚ помогало больным и оплачивало аренду земель‚ на которых располагались синагоги и кладбища. Во многих общинах существовали общества "Бикур холим" – "Посещение больных": они содержали больницы и аптеки‚ нанимали врачей и медицинских сестер‚ раздавали бесплатные лекарства‚ ухаживали за больными и при необходимости отправляли их на лечение в другие города. Практически в каждом городе были общества воспитания сирот‚ помощи бедным невестам и роженицам‚ общества для предоставления приюта странникам‚ для содержания сиротских домов‚ домов для престарелых и инвалидов.
Еврейские благотворительные общества устраивали дешевые столовые‚ снабжали одеждой и топливом‚ оказывали поддержку пострадавшим от погромов‚ посылали еврейским солдатам мацу и кашерные продукты‚ выдавали беспроцентные ссуды и безвозвратные пособия‚ а нуждающимся – деньги для приготовления субботней трапезы. После больших пожаров общины принимали бездомных "для прокормления"‚ строили для них временные жилища‚ из разных концов черты оседлости отправляли погорельцам вагоны с одеждой и хлебом. В одном местечке евреи отказались от устройства субботних трапез в пользу погорельцев‚ и Шолом-Алейхем писал: "Это значит: все евреи местечка‚ сами нищие‚ всю неделю голодающие‚ чтобы сэкономить что-нибудь на субботу‚ отказались от субботней рыбы и прочих субботних яств‚ чтобы прийти на помощь несчастным погорельцам. Право‚ даже лучший из наших Ротшильдов не в состоянии сделать такого пожертвования!"
По пятницам вереницы нищих евреев шли по улицам городов за подаянием‚ и в богатых домах им давали грош или копейку‚ а в бедных домах – одну пятую или одну десятую копейки на каждого просителя. Таких монет в России не существовало‚ и потому в общинах изготавливали особые марки или маленькие жестяные пластинки стоимостью в какую-либо часть копейки. Обойдя многие дома‚ нищий шел затем в общинную кассу и обменивал собранные марки или пластинки на равнозначную им сумму денег‚ чтобы купить продукты для субботнего стола. В Белостоке решили упростить эту процедуру и создали Комитет попечения о бедных. В него вступили полторы тысячи горожан; они вносили ежемесячные пожертвования от двадцати копеек и выше‚ и за первые три года своего существования комитет выдал нищим по заранее составленным спискам‚ семьдесят пять тысяч рублей. В еврейской газете отметили: "Мы смело можем сказать про каждого еврея‚ не получающего милостыню‚ что он раздает ее. Всевышний – по мнению бедняков – доверил богатым ту часть благ‚ которая приходится на долю бедных‚ чтобы испытать честность и добросердечие богатых и чтобы облагородить их сердца. Всевышний только поручил богатым раздавать Свои милости‚ и потому бедный еврей требует милостыню и пользуется ею без того принижающего чувства‚ которое обыкновенно испытывают бедняки".
Чем крупнее был город‚ тем больше существовало в нем благотворительных учреждений. Еврейская община Одессы‚ к примеру‚ содержала бесплатную больницу для бедняков‚ куда принимали и христиан‚ сиротский дом на двести детей с начальной школой и музыкальными классами‚ родильный приют для бедных женщин‚ дневной приют со столовой для нуждающихся детей‚ дешевую кухню с выдачей бесплатных обедов‚ богадельню на двести пятьдесят стариков‚ летние загородные оздоровительные колонии для слабых‚ малокровных‚ предрасположенных к туберкулезу детей. В Киеве благотворительные еврейские организации содержали на пожертвования бесплатные больницы‚ амбулатории‚ хирургическую лечебницу‚ санаторий для чахоточных и санаторий для больных детей; они помогали бедным роженицам и больным на дому‚ раздавали топливо на зиму и бесплатные обеды‚ помогали потерявшим трудоспособность‚ содержали школу для бездомных детей и т.д.
По пятницам на рынке Вильно выкладывали на прилавок сотни ковриг хлеба‚ и покупатели – в основном бедные женщины – жертвовали по копейке‚ а то и по полкопейки‚ чтобы выкупить этот хлеб‚ который относили затем в иешивы. Жила в Вильно известная всему городу Двойра Эстер‚ разносившая на продажу хлеб и печенье. Однажды она собрала пожертвования у рыночных торговок‚ организовала благотворительный фонд и стала выдавать беднякам беспроцентные ссуды‚ которые они постепенно возвращали – по пятачку в неделю. Со временем в ее фонде набралось семнадцать тысяч рублей; до пятисот бедняков получали ссуды из этих денег‚ а сгорбленная уже старуха Двойра Эстер каждую пятницу‚ в любую погоду‚ сидела на табурете посреди рынка и принимала пятаки в погашение долга.
Ходил по улицам Вильно горбатый‚ одетый в лохмотья человек‚ у которого на боку висела кружка для пожертвований‚ а в руке он держал корзину. Это был знаменитый на весь город реб Берл: каждый день‚ с утра и до вечера‚ он ходил из дома в дом‚ из лавки в лавку и собирал пожертвования деньгами и вещами. В корзине у него можно было увидеть куски хлеба‚ обувь‚ холсты‚ даже живую курицу: всё это он продавал прохожим и обращал в деньги‚ чтобы удобнее было делить среди бедняков. "Купите! – кричал он. – Купите дешево‚ всего за копеечку!" – и у него охотно покупали многие‚ но не за копейку‚ а за действительную стоимость каждой вещи‚ так как знали‚ на что пойдут эти деньги. Реб Берл ходил по улицам в дождь и мороз‚ промокший и иззябший‚ а к вечеру приходил в синагогу и раздавал беднякам собранное за день. Из Вильно сообщили: "Он дожил до глубокой старости‚ ни на минуту не оставляя своего доброго дела‚ и умер на девяностом году‚ оплакиваемый всеми бедняками своего города".
В 1891 году во многих губерниях России был голод‚ от которого пострадали десятки тысяч человек. В еврейском журнале "Восход" писали тогда: "Над Россией стряслась беда... Любимы или нелюбимы мы в России; сытно или голодно кормит она нас – разве об этом вправе мы думать в теперешние тяжелые дни?.." Раввины обращались с посланиями к евреям‚ и раввин из Проскурова так закончил свое воззвание: "Братья-единоверцы!.. Мы должны немедленно приступить к изысканию средств‚ чтобы помочь крестьянам более или менее значительными суммами денег". Община Проскурова собрала в пользу голодающих христиан пять тысяч рублей‚ евреи Аккермана – две тысячи‚ в Ромнах собрали тысячу рублей‚ в Велиже – пятьсот‚ в местечке Новая Ушица – тоже пятьсот; в Пинске открыли бесплатную столовую на пятьсот человек‚ и даже нищее население Переяслава устроило общественную лавку‚ откуда христианам и евреям отпускали муку по удешевленной цене. Современник отмечал: "А ведь уже и теперь в большей части местечек Юго-Западного края наблюдаются проявления такой нужды‚ что даже чужие нашему народу люди испытывают щемящую боль. "Я не могу без содроганий вспомнить о том‚ что видел... – говорил офицер после маневров. – Даже в местечках‚ расположенных почти у самого Киева‚ кусок хлеба просто за редкость".
И тогда же в петербургском "Новом времени" написали: "Около голодного коренного русского населения наживается теперь всё племя иудейское‚ и каждый пуд хлеба‚ поступающий в земства нуждающихся губерний‚ служит наживой‚ по крайней мере‚ пяти евреям".
3
С середины девятнадцатого века правительство вело борьбу с традиционным еврейским образованием‚ чтобы заменить его системой гражданского просвещения "в духе русской государственности и христианской церкви". Выпускали многие постановления по этому поводу‚ предпринимали различные меры‚ вплоть до насильственных‚ однако хедеры – начальные религиозные школы – устояли в этой борьбе. В конце концов власти признали их право на существование‚ и закон 1893 года разрешил учителям-меламедам преподавать в хедерах еврейский язык и религиозную литературу.
Роль хедеров была огромной: они обучали детей еврейскому языку‚ молитвам и религиозным законам‚ знакомили их с национальными обычаями и традициями; благодаря хедерам евреи в массе своей были грамотными и передавали из поколения в поколение приверженность религии и заветам своих предков. В 1887 году выдающиеся раввины Российской империи подписали обращение в защиту хедеров и иешив: "Знайте‚ что система воспитания молодежи‚ унаследованная нами от предков‚ была для нас благодатью‚ ибо из среды тех‚ кто получил свое воспитание в хедерах у меламедов‚ вышли мудрецы и ученые в Израиле‚ великие гаоны‚ наставляющие нас на путь Торы и нравственного совершенствования‚ обучающие нас путям Господним и Его мудрости. И не будь хедеров‚ не было бы у нас ни Торы‚ ни заповедей‚ не было бы Израиля".
К концу девятнадцатого века – по примерным оценкам – было в Российской империи двадцать пять тысяч хедеров‚ в которых учились около трехсот пятидесяти тысяч учеников в возрасте от трех лет. В частных хедерах родители платили за обучение своих сыновей‚ а хедеры для самых бедных и сирот содержались за счет общин. Занятия обычно проходили в квартире меламеда‚ в маленькой комнате‚ порой в подвале‚ на кухне или на чердаке. Летом в комнате было душно‚ а то и сыро‚ зимой – холодно‚ и дети не снимали верхней одежды. Не все меламеды были хорошими учителями; занимались этим делом и случайные люди‚ которые не могли заработать иным способом: разорившиеся торговцы‚ извозчики‚ ремесленники‚ синагогальные служки‚ отставные солдаты. В некоторых хедерах обучали лишь чтению молитв и письму на иврите‚ но были и профессиональные преподаватели‚ которые основательно знакомили детей с языком‚ Пятикнижием‚ Талмудом и еврейской историей. Исследователь хедеров сообщал из Ковно: "В большинстве хедеров успехи учеников показались мне поразительными. Почти всюду мальчики восьми лет уже не только читали Библию и понимали ее текст‚ но также читали и понимали комментарий Раши‚ нелегко понимаемый и притом написанный совершенно другим шрифтом".
На первом этапе обучения дети учились читать и писать на иврите‚ изучали Пятикнижие и отрывки из книг пророков‚ получали первоначальные сведения о Талмуде. На этом многие оканчивали свое образование и шли учениками к ремесленникам или в торговлю. Более способные поступали в высший хедер – "геморе-хедер" и изучали там Талмуд‚ каждый день‚ с раннего утра и до вечера. "Почти без перерывов продолжалось сидение у стола на твердой скамье без спинки‚ за совместным учением... – рассказывал один из учеников. – И это изо дня в день... при большом напряжении детского ума".
Особо одаренные дети учились по индивидуальной программе‚ и Г. Слиозберг вспоминал: "Не успел я научиться читать по-еврейски‚ как меня перевели к изучению Пятикнижия; не успел я освоиться с библейским языком Пятикнижия‚ как меня‚ еще не достигшего семилетнего возраста‚ посадили за Талмуд... Когда мне пошел десятый год‚ вершители судеб моего обучения – отец и дед – признали‚ что для меня в Полтаве уже нет подходящего меламеда. Из местечка Мир... извлечен был глубокий знаток Талмуда – Янкель Нохим Чарный. Под его руководством я и еще три-четыре мальчика... посвящали долгие летние дни‚ а затем и длинные вечера зимою‚ при тусклом освещении сальных свечей‚ изучению... труднейших трактатов Талмуда... Затем отец решил‚ что учитель мне уже не нужен... и с десяти лет я учил Талмуд самостоятельно‚ в молитвенном доме. Один в пустом помещении‚ окруженный фолиантами‚ я углублялся в занятия‚ и гулко раздавался в пустом помещении мой детский напев‚ обычный при чтении Талмуда. Временами я испытывал минуты высокого подъема духа‚ доходящего до экстаза. И на всю мою жизнь незабвенными остались эти моменты высокого умственного напряжения и наслаждения‚ когда мысль ширится и ширится‚ мозг как бы разверзается и готов объять необъятное".
Многие занимались самостоятельно в синагогах‚ молитвенных домах и выбирали для себя программу занятий‚ чтобы читать и размышлять в одиночестве. С тринадцатилетнего возраста учился самостоятельно и будущий поэт Х. Н. Бялик: "Эти одинокие часы занятий в синагоге имели огромное влияние на мой характер и душевный мир. Наедине с моими давнишними и новыми мыслями‚ с моими сомнениями и интимными размышлениями‚ просиживал я целые дни напролет возле книжных шкафов; по временам я прерывал занятия и погружался в мир мечтаний и образов; я сводил тогда счеты с мирозданием и пытался обрести смысл существования для себя и для всего человечества".
По окончании хедера наиболее способные ученики шли в иешивы. Каждая крупная еврейская община содержала за свой счет иешиву‚ которой руководил местный раввин или ученый еврей‚ приглашенный со стороны. Бывало и так‚ что деньги на содержание иешив давали благотворительные общества и частные лица. Обучение в иешивах было бесплатным; обычно ученики ночевали в здании иешивы‚ в будние дни они ограничивались тарелкой супа или куском хлеба‚ а на субботние трапезы их приглашали по очереди местные жители. Среди учеников были не только уроженцы тех мест: существовало мнение‚ что учиться лучше всего на чужбине‚ среди посторонних людей‚ где меньше помех‚ и многие юноши‚ а порой и женатые мужчины‚ уходили за сотни верст в дальние иешивы.
"Самое интенсивное обучение шло, обыкновенно, зимой‚ – вспоминал один из учеников. – При летнем солнечном свете не так углубляешься в бездонные пропасти Талмуда‚ как при тусклой свечке‚ стоящей перед тобой задумчиво и уныло. Тридцать-сорок человек‚ тридцать-сорок свечек рассыпаны по просторному помещению‚ и каждый читает своим собственным мотивом и особой манерой..." Они занимались по шестнадцать-восемнадцать часов в день‚ раскачиваясь и напевая текст; наиболее старательные проводили ночи за книгами‚ а самые способные из них после женитьбы становились раввинами в местечках черты оседлости. Главы иешив и раввины получали крохотное жалованье от еврейских общин‚ и порой их основным доходом была выручка от продажи свечей‚ дрожжей и пасхального вина‚ на которую им предоставлялось исключительное право. Любой бедняк мог купить свечи и дрожжи подешевле‚ в соседней лавочке‚ но практически все покупали их у раввина‚ чтобы не лишить его заработка.
В иешиве маленького литовского местечка Эйшишки училось более ста человек. Бедные жители местечка по очереди приносили еду ученикам‚ снабжали их необходимыми книгами‚ заботились об освещении и отоплении здания‚ платили жалованье главе иешивы. "Наша иешива основана и содержится шапочниками‚ то есть бедными людьми‚ – сообщали из Минска. – Глава иешивы имеет мануфактурную лавку. Дело ведет его жена... Всю неделю он посвящает занятиям с учащимися иешивы‚ а по субботам преподает Тору шапочникам". В Вильно‚ в синагоге мясников и на их средства училось восемьдесят человек; в том же городе славилась иешива "Рамайлес"‚ основанная ремесленниками. Сохранилась память о некоем трубочисте по имени Шабси‚ который отдавал в эту иешиву все свои заработанные копейки‚ а его жена бесплатно стирала белье учащимся.
В черте оседлости существовали крупные иешивы – в Воложине‚ Мире‚ Слуцке‚ Слониме‚ Любавичах‚ в пригороде Ковно Слободке. Это были знаменитые центры еврейской учености‚ и туда отовсюду стекалась еврейская молодежь от тринадцати лет и старше. Воложинская иешива достигла наивысшего расцвета во второй половине девятнадцатого века‚ когда во главе ее стоял раввин Нафтали Цви Иегуда Берлин. Начальник жандармского управления характеризовал его таким образом: "Не только в пределах России, но и за границей он пользуется полнейшим уважением и почетом, к нему относятся с каким-то благоговением, он имеет громаднейшее влияние не только в религиозном отношении, но и в обыденной семейной жизни..."
В воложинской иешиве обучалось четыреста учеников не только из черты оседлости‚ но и из Англии‚ Германии‚ Австрии и Америки. Глава иешивы читал лекции три раза в неделю‚ а в остальные дни занимался с учащимися раввин Хаим Соловейчик‚ крупнейший талмудист того времени. Его лекции пользовались огромным успехом‚ и метод его преподавания был принят практически во всех литовских иешивах. В Воложинской иешиве учащихся приучали к самостоятельной работе‚ и успехи каждого ученика зависели‚ в первую очередь‚ от его способностей и прилежания. Чаще всего занимались по двое‚ и время от времени собирались группами‚ чтобы "обсуждать подлежащее изучению". Юноши из обеспеченных семей не нуждались в поддержке‚ но большинство получало скромное пособие. Снимали комнату на двух-трех человек, на завтрак и ужин ели хлеб и запивали его чаем; горячую пищу они получали к обеду‚ а мясное блюдо – по субботам. Сборщики пожертвований ездили по всему миру‚ и больше всего денег на содержание Воложинской иешивы они привозили из Америки.
"Нет почти города на Литве‚ – писал современник‚ – который бы не посылал в Воложин своих лучших и способнейших учеников‚ нет того выдающегося еврейского ученого на Литве и даже на юге‚ который не почерпал своих познаний... в этой высшей раввинской академии... Эта иешива была как бы продолжением знаменитых еврейских академий древности... Другой такой нет‚ и нет никакой надежды‚ что когда-либо будет".
В 1892 году иешиву закрыли за отказ ввести преподавание светских наук. Ее преподавателей и учащихся выслали из Воложина‚ и раввин Нафтали Цви Иегуда Берлин умер в изгнании. Это событие восприняли в черте оседлости как национальное бедствие‚ и очевидец описывал траурное богослужение в синагоге литовского местечка: "Когда проповедник воскликнул: "Нет более рабби Нафтали‚ нет больше Воложинской иешивы!"‚ – вся синагога огласилась рыданиями‚ которые уже не прекращались до конца и от которых у меня волосы поднимались... Надо быть в Литве‚ чтобы вполне понять‚ что закрытие Воложинской иешивы... – истинное народное несчастье".
4
В городах и местечках черты оседлости жили раввины – крупнейшие авторитеты того времени. Один из них‚ рабби Ицхак Эльханан Спектор‚ был сначала раввином в нищем местечке Гродненской губернии. Его семья постоянно голодала‚ и отец жены – такой же бедный‚ как и они – присылал им иногда хлеб и мясо к субботнему столу. Рабби Ицхак Эльханан изучал трактаты Талмуда по двадцать часов в день; слухи о молодом раввине распространились по окрестностям‚ и однажды евреи Несвижа похитили его зимней ночью и перевезли к себе. Со временем он стал раввином в Ковно. Это был человек огромного трудолюбия‚ его эрудиция поражала всех; его влияние на литовское еврейство было огромным. Шестьдесят лет подряд к нему обращались евреи из разных стран за разрешением сложных и спорных вопросов раввинской практики‚ и рабби Ицхак Эльханан дал на них десятки тысяч ответов – "респонсов". Он придерживался талмудического принципа "И живи по заповедям Торы‚ а не умри от них"‚ а потому в своих ответах толковал религиозные законы в облегчительном смысле. Во время неурожая в России он разрешил евреям – в нарушение старого обычая – есть на праздник Песах бобы и горох; это вызвало противодействие раввинов‚ однако его авторитет был настолько велик‚ что это решение приняло большинство еврейских общин.
"Простота‚ кротость и добросердечие его невольно подкупали всякого‚ кто вступал с ним в общение... – рассказывали очевидцы. – Народная масса несла к нему свое горе‚ уверенная в том‚ что рабби Ицхак поймет его‚ что у него она найдет облегчение и поддержку... Однажды‚ когда рабби Ицхак прибыл в Вильно‚ толпа выпрягла – несмотря на его протесты – лошадей из коляски и торжественно повезла его по улицам". Рабби Ицхак Эльханан хлопотал перед правительством об облегчении участи российских евреев, организовывал помощь пострадавшим от пожаров‚ голода и эпидемий‚ – он же собрал средства для голодающих евреев Персии. В годовщину его смерти в еврейской газете написали: "Его портрет можно встретить в любой избе местечка черты‚ в заброшенной заимке в глухой сибирской тайге‚ в квартирах Уайт-Чепеля и в одиноких фермах Техаса или Канады‚ в Петербурге‚ Марокко и Сиднее... Любовь и сострадание были альфа и омега жизни покойного‚ – вот почему почитатели его... решили открыть в Ковно сиротский дом его имени".
Жил в белорусском местечке Радунь крупнейший знаток Талмуда раввин Израиль Меир Каган‚ которого называли Хафец Хаим – "Жизнелюб"‚ по названию одной из его книг. Его семья жила с доходов от бакалейной лавочки‚ которую содержала жена; прославленный ученый по нескольку часов в день помогал ей торговать‚ а остальное время занимался благотворительными и общественными делами‚ писал сочинения на талмудические темы‚ преподавал в иешиве‚ которую назвали его именем "Хафец Хаим". Хафец Хаим вел скромную и благочестивую жизнь и пользовался огромным уважением в еврейской среде. Возникновение палестинофильства и заселение Эрец Исраэль он воспринял как наступление времен воссоединения рассеянного Израиля перед пришествием Мессии и восстановления Иерусалимского Храма‚ а потому начал заблаговременно разрабатывать предписания‚ имевшие отношение к Храму и к жертвоприношениям в нем.
В местечке Ляды Могилевской губернии жил цадик рабби Шолом Дов Бер Шнеерсон‚ потомок основателя "Хабада" рабби Шнеура Залмана. Раввином в Сохачеве и главой иешивы был хасидский цадик рабби Авраам Сохачевер‚ выдающийся ученый‚ обладавший огромным авторитетом среди евреев Царства Польского. Во главе гурских хасидов стоял рабби Иегуда Арье Лейб Алтер из города Гура-Кальварья неподалеку от Варшавы; этот город называли также Новы Ерузалем.
Сохранилось описание раввинов‚ которые в 1910 году приехали в Петербург на раввинский съезд: "Прежде всего рабби Шнеерсон‚ имевший огромное влияние на раввинов. Далеко не старый человек‚ он был немногословен‚ но в каждом его слове отражалась привычка властвовать над умами многочисленных масс. Тонкий политик‚ он был тверд как скала в области вопросов‚ имеющих отношение к религиозной жизни... Участвовал в съезде брест-литовский раввин Хаим Соловейчик‚ пользовавшийся огромной популярностью среди еврейского населения... В Брест-Литовске он был властителем душ‚ и не только еврейское население‚ но и польское... считало его святым человеком и обращалось к нему за разрешением споров... Особенную прелесть представляла фигура пружанского раввина Ильи Файнштейна. Красивый старик‚ с большой окладистой‚ белой‚ как лунь‚ бородой‚ с живыми‚ умными глазами‚ он производил впечатление патриарха‚ он мало говорил‚ но каждое слово было результатом глубокой думы и искреннего убеждения. Такие раввины внушают уважение к той внутренней духовной жизни‚ которой они озарены".
Во всех еврейских общинах сохранялся обычай писать для синагог свитки Торы. Это считалось особо благочестивым делом‚ и для этой цели учреждались братства по сбору средств. Свитки Торы писали и для состоятельных жителей; даже еврейские солдаты собирали с разрешения командиров деньги и заказывали свитки для солдатских синагог. Когда свиток был готов‚ его торжественно относили в синагогу‚ дописывали там последние строки и устраивали празднество. "Трудно найти дом‚ даже в какой-либо заброшенной деревушке‚ – сообщали из Литвы‚ – где не было бы шкафа с книгами‚ содержащего Талмуд‚ Мидрашим и т.д. О Библии уже и говорить нечего. Такого дома нет‚ где не было бы Библии с разными комментариями. Во многих частных домах есть даже свитки Торы‚ хранящиеся в особых киотах. Я видел раз таковой в заброшенной бедной корчме‚ недалеко от Стародуба".
В еврейских общинах существовали многочисленные братства по изучению Торы‚ Талмуда и книг по религиозной морали и этике. Члены этих братств собирались в синагогах‚ молитвенных домах и клаузах – помещениях для изучения и толкования Закона. В виленской синагоге чернорабочих учение проходило по сменам‚ в ночь с пятницы на субботу: одна группа занималась с девяти вечера до полуночи‚ другая – от полуночи до трех часов ночи. В субботу после обеда они опять занимались до самого вечера‚ и подобное происходило в синагогах и молитвенных домах портных, извозчиков, сапожников, водовозов. Каждый молитвенный дом содержал на собранные средства раввина и магида-проповедника‚ и не было ни одной‚ самой бедной синагоги‚ которая не имела бы своего учителя. "С зари до полночи‚ – свидетельствовал современник‚ – иногда и заполночь‚ сидели старики и отроки‚ богачи и нищие‚ раввины и лавочники‚ каждый пред своим фолиантом‚ и нараспев‚ покачиваясь‚ повторяли священные тексты‚ упивались мудрыми толкованиями‚ опьянялись высшим разгулом духа за счет хилого и презренного тела". Для стороннего наблюдателя эти люди не были интеллигентами в привычном понимании этого слова‚ и не случайно отмечено в воспоминаниях тех времен: "Интеллигент" – общепринятый термин для обозначения человека просвещенного в смысле общего‚ не специально-еврейского образования. Термин этот я предпочел бы выбросить из нашего обиходного языка. По истинной "интеллигентности" простой ортодоксальный еврей часто превосходит дипломированных евреев".
"Есть в Вильно особый класс чернорабочих‚ называемых "вашовниками"‚ – писал М. Бен-Ами в путевых очерках. – Прибывающие по реке плоты они разбивают в воде с помощью больших длинных топоров и потом огромными крючьями вытаскивают бревна на берег... "Вашовники" стоят в воде в сапогах‚ по пятнадцати часов в сутки. Сапоги от воды получают страшную тяжесть‚ ноги тоже вздуваются‚ а осенью и в начале весны совершенно коченеют‚ и несчастные еле двигаются... И вот эти люди, как только освобождаются от своей каторжной работы‚ спешат не водочки выпить или "побаловать себя чайком" в трактире при бравурных звуках "машины"‚ – нет‚ они спешат в свой клауз. Да‚ они имеют свой собственный клауз‚ который содержат на собственные средства. Помолившись‚ они часа полтора слушают лекцию по какому-нибудь отделу религиозной науки и только тогда отправляются домой. Некоторые еще занимаются потом самостоятельно час-другой‚ и таких немало. Между ними я часто встречал людей с большими познаниями в Талмуде и Библии".
И еще из путевых очерков М. Бен-Ами: "В синагоге ни одного свежего‚ здорового‚ выражавшего бы малейшее довольство‚ малейшее удовлетворение лица! Всё это сгорблено‚ скомкано‚ исковеркано‚ изборождено глубокими‚ черными морщинами‚ измучено заботами‚ истерзано горем‚ истомлено непосильным трудом... Неужели эти люди способны еще воспринимать что-нибудь?!.. Неужели все эти ужасающие оборванцы понимают Талмуд‚ Мидраш‚ пророков?! Да когда они этому успели научиться?! А если успели‚ как они не забыли до сих пор?.. Представьте себе французского или английского чернорабочего‚ ремесленника‚ мелкого торговца‚ читающего отцов церкви в греческом или латинском тексте. Ведь он прослыл бы истинным ученым. На него бегали бы смотреть..."
(продолжение следует)