«Три года уже, как я обращаюсь к вам, евреям Польши, славе всемирного еврейства, с одним и тем же призывом. Беспрестанно предупреждаю я вас, что близится катастрофа. Волосы мои поседели, и постарел я за эти годы, ибо сердце мое обливается кровью за вас, дорогие мои братья и сестры, ибо не видите вы вулкана, что вскоре начнет извергать огонь погибели. Страшное вижу я зрелище. Совсем мало времени остается, чтобы спастись. Знаю: не видите вы ничего, ибо устали и мечетесь в каждодневных заботах. Так внемлите же тому, что говорю я, пусть уже запоздало. Ради Бога, спасайте же свои жизни, пока есть еще время. Но теперь его совсем мало».
Так не говорил – пророчествовал! – Зеев Жаботинский, выступая в 1938 году в Варшаве. Сколько лет боролся он за спасение евреев Европы, которое можно было осуществить только путем их переселения в Палестину! Казалось, Декларация Бальфура открыла в 1917 году путь для создания там еврейского очага – и Жаботинский спешно создал особое воинское формирование, Еврейский легион, – причем из добровольцев со всего мира! В составе английской армии еврейские солдаты участвовали в боях с турками, но главное их предназначение Жаботинский видел в том, чтобы в будущем защищать поселенцев от арабского террора. Но нет – благие намерения правительства христианских сионистов в Лондоне столкнулись с жесткой оппозицией его же военных властей в Палестине. В письме лидеру сионистов Хаиму Вейцману Жаботинский, – тогда, в ноябре 1918 года, еще офицер английской армии, – отмечал предпочтение, которое отдавалось арабам при назначении на административные посты и которое побуждало их «интерпретировать ситуацию единственно так, как ее и следовало интерпретировать»: сначала восприняв Декларацию Бальфура с покорностью, они скоро стали третировать ее с презрением, ибо поняли, что это всего лишь громкое обещание. «Общее ощущение евреев в Палестине подобно тому, как если бы они находились в изгнании» – это из еще одного письма, две недели спустя. Через ни много, ни мало, а два года: «Не знаю, сам ли Алленби (главком английских войск в Палестине) или его люди хотят ликвидировать сионизм, но все их действия с того самого дня, как они вошли в Иерусалим, были направлены к этой цели… Существует непосредственная опасность погромов. Эта переписка, возможно, происходит накануне 
[202x300]страшного несчастья…». Он и тогда оказался пророком: почти месяц спустя, 4 апреля 1920 года, предсказанное несчастье случилось. «Таким же образом, как и в царской России, – это мы цитируем сборник разновременных, с 1937 по 1981 год, статей недавно скончавшегося израильского историка Бенциона Нетаниягу “Отцы-основатели сионизма” (The Founding Fathers of Zionism. By Benzion Netanyahu / Balfour Books, Noble, OK, USA co-published with Gefen Publishing House, Ltd. Jerusalem, Israel), – роль государства в планировании погромов стала очевидной в запрете евреям носить оружие, выводе воинских частей из мест беспорядков и отказе членам еврейской самообороны приходить на помощь жертвам нападений». Апогеем беззакония стал арест Зеева Жаботинского и скороспелый приговор: 15 лет тюрьмы. Его, правда, пришлось выпустить ввиду международных протестов, но многим стало после этого ясно: небесной манны от англичан ждать не приходится. Жаботинский, наблюдая, что творилось в Европе с 1933 года, провидел Катастрофу, он даже стал планировать в Палестине восстание для захвата власти хотя бы на короткий срок – чтобы успеть перевезти сюда европейских евреев… Говорит Бенцион Нетаниягу: «Мы можем сказать, что своими воззрениями и деяниями он выдернул нас из идиллического, наивного и провинциального мира сионизма, который в течение большей части подмандатного периода занимался тем, что принимал желаемое за действительное. … Он был человеком, который извлек нас из [девятнадцатого] столетия и поставил в самую середку столетия двадцатого – эпохи адских событий и катастроф. И еще это был человек, который дал нам направление, компас и правила навигации, чтобы повести наш корабль через бури».
Идиллический… наивный… провинциальный… Нет, не такой сионизм привлекал Бенциона Нетаниягу, а тот, который мог постоять за себя. И более того – герои его книги сродни библейским пророкам, язвы современной цивилизации были явны для них более чем для кого-либо, равно как и то, что народу их отведена ею роль агнцев для заклания. Из письма Теодора Герцля венгерскому соплеменнику Эрне Мезеи в 1903 (!) году: «Я не из тех, кто занимается спекуляциями о катастрофах, но она постигнет и евреев Венгрии, и пройдется по ним жестоко, и чем позднее она придет, тем страшнее будет [...] И избежать ее не удастся». Герцль понимал, что неспешное, бесконфликтное заселение Палестины еврейскими колонистами, которое пропагандировалось весьма авторитетной тогда организацией Hovevei Zion, может занять столетия, а такой отсрочки еврейству у Б-га не вымолить. «Он чутко внимал всему, что происходило в его время, и слышал раскаты грома от собирающейся бури ненависти к евреям, которая все приближалась и приближалась. Ему было ясно, что Средневековье вновь станет реальностью для евреев во всех государствах Европы, и это наблюдение повторялось им неоднократно. Он видел, что “камень скатывается все ниже с горы”, и знал, где он остановится, – “на дне, на самом дне!”. “Будет ли это опустошение результатом революции?” (как впоследствии произошло с евреями России), “Будет ли это конфискацией всего нажитого?” (как позднее случилось с евреями Германии [статья о Герцле написана Б. Нетаниягу в 1937 году, когда собственно Холокост еще не разразился]), “Вышлют ли они нас? Убьют ли они нас? Всего этого ожидаю я – и более того».
Макс Нордау считал себя частью немецкой культуры, когда он начал пророчествовать. В 1883 году вышла его книга «Обычная ложь культурного человечества», а спустя почти десятилетие – «Вырождение». Духовный и моральный закат эпохи представлялся ему предтечей неминуемого краха вообще всей цивилизации. Отчаяние и кровопролитие, преступность и насилие, ненависть одних народов к другим воцарятся на земле; целые расы 
[300x188]будут сокрушены без тени жалости и перестанут существовать; трагедии высокого героизма будут разыгрываться бок о бок с трагедиями безмерной подлости; перетрусившие миллионы позволят кастрировать себя без малейшего сопротивления; армии храбрецов найдут славную смерть в бою… В известном смысле Нордау был тогда властителем дум разочарования: 71 раз переиздавалась «Обычная ложь» в разных странах мира до начала Второй Мировой.
Переломная перемена в жизни Нордау произошла в июле 1895 года. Тогда, пишет Нетаниягу, «еврейский корреспондент другой немецкой газеты, который также был свидетелем суда над Дрейфусом и был аналогичным образом потрясен, пришел к Нордау с предложением, содержащим одновременно и исповедь, и требование. Это был Теодор Герцль, которого Нордау знал с 1892 года. Герцль пришел к своему другу с планом создания еврейского государства. Их разговор продлился три дня. Герцль должен был доказать, что его фантастическая мечта была единственным практическим планом, который был продиктован длительным историческим процессом. […] Более того, он пришел к Нордау, известному психиатру, получить подтверждение, что он не сумасшедший, каковым его представляли. Когда разговор закончился, Нордау обнял своего друга и сказал: “Ты, может быть, и сумасшедший, но если это так, то и я такой же сумасшедший, как ты”. Он был первым человеком, которого Герцль обратил в сионизм». И именно его в своих последних словах перед смертью Герцль назначил своим преемником. Как выразился сам Нордау, «сионизм придал моей жизни цель и содержание».
Он был феноменальным оратором, которого слышавшие и видевшие его сравнивали с библейским пророком. Благородная седина окаймляла его голову, карие глаза, когда его голос начинал греметь, подобно молоту, дробящему скалу, излучали визионерский блеск, а если в порыве экзальтации он вздымал руки в воздух, то казалось, будто и он сам, и его аудитория воспаряют ввысь, единые в своем порыве. Но так только казалось. Большинство евреев оставались не убежденными – зато среди не евреев ораторский гений и человеческий магнетизм Нордау завоевывал сионизму растущее признание. Во Франции он был дружен с будущим премьером Клемансо, им восторгался министр иностранных дел Пишон, в Греции – вследствие его выступлений за свободу Македонии от турецкого владычества – он стал национальным кумиром, заслужив государственные награды и улицы, названные в его честь, царский министр внутренних дел В.К. Плеве во время встречи с Герцлем в 1903 году не замедлил выразить свое восхищение его соратником, «великим философом Нордау».
Последний однажды заметил, что узы, связывающие его с Герцлем, воплощают «дружбу, рожденную духом и кровью». То же самое, замечает Нетаниягу, может быть сказано об отношениях между Нордау и Зангвилем, как позднее между Зангвилем и Герцлем. «И, конечно, не является совпадением то, что эти три человека, которые до самой смерти не переставали глубоко уважать друг друга, стали первыми в мире политическими сионистами».
Ко времени знакомства с Герцлем Израиль Зангвиль уже был известным в Англии писателем, его книги «украшали прикроватные столики Гладстона и королевы Виктории». Подобно Герцлю и Нордау он обладал многими талантами. Журналист и публицист, романист и новеллист, поэт и драматург, он сделал при этом еврейский вопрос и еврейское существование центром своего творчества. И в Англии с равным пиететом его воспринимали как английского писателя и как еврея одновременно. К примеру, когда он выпустил сборник стихов «Слепые дети», то ведущие критики страны провозгласили его «близким во многих отношениях к величайшему современному поэту его расы – Гейне». Пьеса «Плавильный котел», написанная по впечатлениям от поездки в США, название которой стало знаковым для американской культуры (подобно Бернарду Шоу, Зангвиль славился по всей 
[238x300]Англии своим умением выдавать блистательные афоризмы), заслужила «разнокультурный» комплимент, согласно которому, с одной стороны, «никто со времен Уолта Уитмена не производил на свет столь глубинного описания американской жизни», а с другой, что его юмор «драгоценен и уникален, как у Диккенса».
В истории сионизма самым прославленным «афоризмом» Зангвиля является лозунг «Земля без народа для народа без земли!» Но в отличие от идеалистов он никогда не выпускал из виду проблему арабского населения в Палестине. Он говорил об этой проблеме в 1905, 1910 и с особенной силой в 1915 году. Он был уверен в том, что арабы никогда не примирятся с национально-культурной «персоной» еврейства и что это всегда будет поводом для напряженности вплоть до внешней интервенции. Решением данной проблемы он считал трансфер всех арабов из Палестины в Саудовскую Аравию, Ирак и Сирию. Евреи, согласно его плану, обязывались при этом оплатить все расходы на переселение, компенсировать стоимость оставляемого имущества – по оценкам нейтрального государства – и земельных участков. На Земле Израилевой, утверждал Израиль Зангвиль, вообще не должно быть национальных меньшинств, «ни единой ложки масла в бочке вина». Он понимал, что без применения силы (подразумевая, конечно, Англией) его план неосуществим, но «одноразовое силовое действие лучше, чем бесконечные трения и конфликты, подобно тому, как удаление больного зуба лучше нескончаемой боли». «Сегодня, 11 августа 1938 года, когда я пишу эти строки, – отмечал Бенцион Нетаниягу в статье о Зангвиле, – Pornai Courier, официоз польского правительства и одна из самых важных газет Польши, видит вероятное решение палестинского вопроса только в том случае, если живущие там 600 тысяч арабов будут переселены на арабские территории, а 500 тысяч евреев, живущие в арабских странах, где их уделом являются одни страдания, переедут в Палестину». Но, как сказал сам Зангвиль еще в 1923 году, «политика, исходившая из не существовавших больше прав, которая была возможна в пору величайшей трагедии войны, сегодня не может быть рекомендована»…
Чем сильнее идея, овладевшая умом человека, тем глубже ее корни в его детстве. Отец Зангвиля поселился в Иерусалиме еще раньше, чем его сын стал сионистом. Отец Нордау был ивритским поэтом и грамматистом, да и сын его до 14 лет изучал язык предков. Как-то еще мальчиком Лев Пинскер увидел, как его отец, знаток и исследователь еврейской истории, проливает слезы, молясь о спасении своей древней нации, и «эта печаль глубоко проникла в сердце ребенка и заронила в нем неистребимую решимость изменить участь его народа в лучшую сторону». А жил Лев Пинскер в Одессе, в России, стране, которая, по чеканной формулировке Нетаниягу, «ненавидела евреев еще до того, как она их узнала».
Вместе с тем у еврейской Одессы была некоторая специфика. Российские власти были заинтересованы в процветании своего крупнейшего торгового порта на Черном море, и в силу этого обстоятельства местная община имела определенные привилегии и поблажки. «Частичная свобода» выражалась, в частности, в большем доступе к образованию (тот же Пинскер учился сначала в русской гимназии, затем в Ришельевском лицее, где изучал право – практиковать которое ему в тогдашней России, между прочим, воспрещалось, – и, окончив его в 1842 году, отправился преподавать русский язык в Кишинев) – предполагалось, что русифицированная еврейская интеллигенция будет более лояльной правительству, чем единокровные ей традиционные евреи черты оседлости. Лев Пинскер и шел по этой тропе. В 1848 году он окончил Московский университет, стал врачом и, будучи от природы человеком благородным и бескорыстным, добровольно поехал из Одессы во время войны в Крым, где служил в армейских госпиталях. Надежды на ослабление гонений на евреев, которыми питалась его душа, получили, казалось бы, подтверждение во время правления Александра Второго. Нетаниягу задается вопросами: Какая страна должна считаться родиной для российских евреев? Каковы должны быть их обычаи? На каком языке они должны говорить? И тогдашний Пинскер без колебаний ответил бы: Россия, русские обычаи, русский язык…
Все поменялось в 1881 году. С убийством либерального царя в стране пробил час реакции, многочисленные и кровопролитные еврейские погромы, организованные новым правительством, открыли глаза шестидесятилетнему одесскому врачу. В 1882 году в свет на немецком языке выходит его книга «Самоэмансипация», провозглашающая новый путь для рассеянного по миру еврейского народа, – не эмансипация нужна ему, дарованная просвещенными христианскими правителями в обмен в конечном счете на ассимиляцию, а возрождение национальных традиций и исторических корней, без которого невозможно создание еврейского государства. «Мы должны раз и навсегда примирить себя с идеей, что другие народы, в силу врожденного естественного антагонизма, будут всегда нас отвергать […] Какими бы патриотами вы себя не проявляли, вам всегда и при первой возможности будут напоминать о вашем семитском происхождении. Это фатальное memento mori (помни о смерти) не помешает вам, разумеется, наслаждаться предоставленным гостеприимством, пока одним чудесным утром вас не выкинут из вашей страны, пока враждебная толпа не напомнит вам, что вы, в конечном счете, всего лишь кочевники и паразиты, не защищенные никаким законом». Усилиями Льва Пинскера в 1884 году была создана первая организация, ориентированная на возрождение еврейской государственности на исторической родине, – Hovevei Zion, затем, в 1890 году, – Общество помощи еврейским фермерам в Палестине и Сирии. Через четыре года после смерти Пинскера явился Герцль. Он обнаружил ячейки начатого им движения не только в России, но и на Балканах, в Австрии, Германии, Франции, Англии. Именно на них он опирался, когда создавал свою Всемирную сионистскую организацию. Эстафета была принята.
Бенцион Нетаниягу, отец нынешнего премьер-министра Израиля, умер в Иерусалиме в возрасте 102 лет 30 апреля 2012 года. Всю жизнь он посвятил борьбе за создание еврейского государства в Палестине и его защите. В 1940 году короткое время был секретарем Жаботинского, после смерти которого в течение восьми лет возглавлял его движение «Новая сионистская организация». Известен фундаментальными трудами по истории средневекового еврейства. В своем предисловии к английскому изданию настоящей книги в 2012 году Бенцион Нетаниягу написал: «В нынешней борьбе Израиля и Запада против насильственного и нетерпимого учения идеалы основателей сионизма значат более чем когда-либо. Они сохраняют свою ключевую важность для безопасности еврейского будущего и, таким образом, для будущего всей иудео-христианской цивилизации». «Чтобы понять Биби (т.е.Беньямина Нетаниягу), – считает американский журналист Дэвид Ремник, – вы должны понять его отца».