Это цитата сообщения ЛедиМилаАлдр Оригинальное сообщение

 

Здесь же про опрос на курсе о родителях:

«Отвечаю:

-        Мать.

-        Образование  у неё какое?

-        Два класса, - отвечаю.- Но понимает  она у меня не меньше министра…

Как здоровье Наташи? Ну, будь здорова, милая. Твой Василий».

Сын – режиссер, спрашивает у малограмотной матери совета: дать разрешение на экранизацию романа «Любавины» или нет.  Этот факт тоже говорит о многом.

Не стесняется Василий Макарович  своей матери, а гордится и знакомит с московскими друзьями.

«Потом, когда он квартиру  имел, я как-то приехала в Москву, а он просит: «Мама, поехать надо к хорошим людям. Я тебя познакомлю».

Взяли такси. Остановились у  магазина – купить подарок. Смотрели, смотрели – мне одеяло понравилось.

-        Вася, одеяло доброе, давай купим.

А он засмеялся: «Мама, у них дома тахта, кушетки, они пледами застилают».

И купили вазу хрустальную.

Я говорю: «Дорогой, Вася, больно».

А он:

«Так  ведь, мама, это от тебя подарок».

Мария Сергеевна прекрасно знала произведения сына, прекрасно владела «киношной» терминологией. Вывод может быть только один: сын общался с матерью на равных.

Ещё: в одном из писем, видимо, 1962 г.,  Шукшин пишет:

«Милые мои! Дорогие мои, мама, Талюшка, Наденька, Сережа!»

Дальше сообщает о своих планах рабочих, о съемках будущего фильма «Живет такой парень», о фильме «Мы – двое мужчин», о выходе сборника рассказов.

И так почти в каждом письме он отчитывается перед матерью и сестрой о своей творческой жизни, очень напряженной. Писал даже из Венгрии, не забывал и не ленился написать письмо родным, несмотря на то, что, по его словам, «с работой – беспросветно». В этом письме сообщает  о фильмах «Странные люди»,  «Держись за облака»,  «У озера», о сборнике рассказов «Земляки» и о романе «Я пришел дать вам волю».

Сообщает, что присвоили звание – Заслуженный деятель искусств РСФСР. Делится радостью, что скоро получит новую, 4-х комнатную квартиру, которую  ждал долго. Заканчивается письмо словами: «…соскучился по ребятишкам. (Речь идёт о детях сестры Натальи Макаровны).  Ну, целую, дорогие мои.  Василий».

Василий  Макарович очень любил  мать, сестру   и племянников. Часто брал на съемки с собой. (Особенно, Серёжу, сына Натальи Макаровны).

[показать]Любовь к сестре, заботу о ней, о её будущем брат проявляет с детства. Особенно ярко это видно в его письмах из армии. В одном из них, обращаясь к сестре, пишет:

«Привет моей дорогой сестрёнке. Получил твоё письмо, спасибо. Ты справедливо упрекнула меня в жалобе на нехватку времени. Действительно, смешно. Прости, пожалуйста. На нехватку времени жалуется тот, кто не умеет использовать его. Я забыл об этом…

Хорошо ли учишься? Смотри же…. Буду ждать первых твоих результатов с 5 января. Знай, есть человек, который всегда следит за тобой, за каждым шагом, радуется каждому твоему успеху…».

Ещё в одном письме сестре есть строки:

«Мы обои любим свою маму, только иногда забываемся. Вот на это нужно обратить внимание. Теперь хотелось бы знать, как идут твои дела в институте. Ведь скоро сессия! – Как ты себя чувствуешь? Как прошли экзамены по физике?

Короче: можно нам с мамой надеяться на успешное окончание 1-го курса нашей – сестры и дочери…».

В письме из Севастополя 1951года читаем:

 

«Здравствуй, Наташа!

Лейтмотивом своей жизни я сделаю пословицу: «долг платежом красен».

Итак…

Прежде всего, ты пишешь стихи?

Я впервые слышу. Будь любезна, пришли мне штук пять своих стихотворений. Сгораю от нетерпения прочитать их. И ты до сих пор мне ничего не говорила?! Обидно, сестрица! А я, знаешь, никогда не предполагал в тебе этой способности. Ты меня удивляешь и радуешь.

Далее… Ты как будто грустишь оттого, что тебе стало 20 лет.

Я лично не вижу здесь оснований грустить.

Кстати, в жизни вообще причин для грусти – нет. О чём можно грустить?  И тем более – о чём нужно грустить?

Можно ненавидеть, ибо ненависть толкает на деятельность, что очень важно. Можно любить,- любовь вдохновляет на деятельность. Но грустить? Грусть, как известно, определяет полное бездействие.

Никогда не грусти!..».

Шло время, взрослели брат и сестра, Наташа окончила институт, вышла замуж, но встречи с сестрой Шукшин ждал всегда. Беспокоился теперь уже не только о ней, но и о  детях, которым стал крёстным отцом.

Раннее вдовство сестры брат переживает не меньше, а, может быть, даже больше, понимая, что она повторяет судьбу матери.

Похороны Саши Зиновьева, зятя, оставили глубокий шрам на сердце В. Шукшина. Дарья Ильинична Фалеева, одна из основателей музея в Сростках, организатор его встреч с земляками, вспоминая те далёкие дни ноября 1961 года, обронила однажды в разговоре такую фразу:

«Как приехал чёрный, так и уехал, нисколько не отошёл». (Имела в виду, убитый горем сестры).

А спустя некоторое время, Шукшин напишет известное многим письмо сестре:

«Натали, мой милый ангел Натали!

Таленька, это строки стихов моего безвременно погибшего друга. Милый ты мой человек! Таля, как глубоко содрогнулось моё сердце твоим горем, как неповторимо я почуял дыхание смерти. Я глубоко и сразу понял вдруг, что смерть – это дело всех нас…

…Живые должны жить. Ведь это правда: мёртвых на земле больше, чем живых. И если нам подчиниться закону мёртвых, то надо складывать руки и спокойно уходить из жизни. Но живые диктуют нам свой закон – живи!

Таленька, я помню наше детство до мелочей, в особенности его вспомнил в дни твоего горя.

…Таленька, родной мой единственный человек! Таленька, я люблю в тебе маму – ты от неё много взяла и сама этого не замечаешь. Я люблю в тебе, что ты русская. Что ближе тебя у меня на земле никого нет….».

Не имея возможности часто бывать дома, Шукшин из Москвы умеет проявить заботу о своих родных, особенно о маленьких племянниках, и устроить для них праздник, чтоб запомнилось на всю жизнь. Так в одном из писем накануне Нового года заботливый сын, брат и крёстный пишет:

«… Наденька и Сережа, баба Маруся сказала вам, что Леля Вася пришлёт игрушки. Она маленько ошиблась: принесёт их вам дед Мороз на Новый год…

А бабу Марусю нашу заботливую попрошу, чтобы она сделала вам хорошую ёлочку. Я сам с детства помню, какие она хорошие ёлочки делала нам с вашей мамой.

А игрушки я обязательно пошлю деду Морозу, и он их передаст вам…».

Такая забота о детях сестры продолжалась до конца жизни В.М.Шукшина, несмотря на то, что появились на свет свои, родные дочки.

А о  своих детях говорил, что снимает их (Олю и Машу) только пока они несмышленыши, а потом в кино «не пущу». Хотел, чтобы имели нормальные специальности.

Целое письмо (к матери) посвящено рассказу о своих дочерях:

[показать]«… Расскажу  немного  о своих невестах. Это надо, конечно, видеть, особенно Ольгу, она такая толстенькая, крепенькая. Но справиться с ними сил нет. Я удивляюсь Лидиному терпению. Ей, конечно, достается. С Машей – глаз да глаз. Носятся, возятся. Оля – характером спокойнее, тверже. Маня её безумно любит, тискает, а той не нравится, говорит: «Мася, не надо». Меня заездили. Как появляюсь дома, так на рученьки («а лючки», – говорит Оля). Очень она меня любит, Оля.

Маня, эта вертихвостка, очень любит танцевать и танцует, надо сказать, удивительно, вертит попой, выгибается, ручками выделывает. Оля,  глядя на неё, тоже танцует, но больше  - одной ногой, и руками, как мужик, машет. Олю положили спать, она начинает болтать в кроватке, все рассказывает, что с ней за день было. Я подойду, строжусь

– Спать, Оля! Это что такое! У тебя совесть-то есть или нет? Где у тебя совесть? – Титиляла (потеряла).

Или мать подойдет, тоже ругает её, а она спрашивает:  - Сюсин кулит? (Шукшин курит). А я действительно сижу на кухне, курю.

[показать]Оля такая деревенская, надежная, а Маня – москвичка. Поют хорошо. «Коля-Коля-Николаша, я приду, а ты встречай». Хорошенькие, сил нет. Приведу их на студию, все сбегаются смотреть. А Оля заходит к директору и везде. Шагает широко, немного вразвалку».

В этом письме Шукшин весь – отец, лучше и больше не скажешь. Сколько нежности и гордости. [показать]

В другом письме читаем: «…Дома все, слава Богу, хорошо. Дети здоровы, но дают прикурить. Расскажу про Олю, как вы её видели, когда она еще не вставала. Посмотрели бы, что она вытворяет сейчас! Носится, вот-вот расшибет головенку. С Маней дерется – не могут разделить игрушки. Та ей не дает, а эта схватит одну - и бежать, только белые волосенки вьются. Уже начала говорить. Отдельные слова говорит лучше Мани. Маня становится хитренькой, а эта – простодушная, как теленок. Боятся они только мать, а из меня веревки вьют. Как-то раз встали мы вдвоем с Лидой стыдить Ольгу. Я говорю: «Ты давай с одной стороны, а я с другой.

- Оля, как тебе не стыдно, почему ты не засыпаешь?!» Вдруг она из кроватки отчетливо говорит: «Тихо».   Любит Маня Олю до такой степени, что готова задушить её в объятиях. Та, бедная, не знает, куда деваться от этой любви».

А вот опять к матери:

«Милая моя мама!  Не беспокойся, пожалуйста, у меня ничего особенного нет, лег в больницу в связи с обострением язвы. Весной она у меня всегда обостряется.  А так как впереди мне предстоит огромная работа (трилогия о Степане Разине), то я решил  подремонтироваться.  Ребятишки здоровеньки».

В следующей открытке (примерно 73 год):

«Дорогие мои!  Золотые мои, опять напугал вас, но теперь все в порядке – я в санатории специального типа. Чувствую себя прекрасно. Умоляю вас – не волнуйтесь -  здоров.  И теперь уже это будет, сами понимаете, прочно. Целую вас».

В письмах к родным высказывает самые сокровенные мысли и мечты:

«И вот мечтаю жить и работать с удовольствием на своей родине…. Сплю и вижу, как мы с тобой вместе живем. Так что, пока повремени с домом. Я понимаю, что трудно, родная моя, но вот приеду – придумаем, как облегчить положение.  Мне обидно, что ты деньгами мало пользуешься в свое обеспечение. Я их зарабатываю, а радости они, вроде, никому не приносят. Может, нанять бы человека, который приходил бы и топил раз в день».

Письмо 1974 года, незадолго до смерти:

«Мама, родненькая моя!    Я жив - здоров, все в порядке. Здоровье  у меня нормально. Вот увидишь в картине: я даже поправился. Все хорошо, родная. Мама, если тебя с бальзама слегка расшибает, то попей его на ночь. Тем более, если он способствует ко сну.  Попить его надо подольше, люди годами пьют, привыкают и пьют даже очень пожилые люди. Во всяком случае, вреда никакого.

Ребятишки здоровенькие, слава Богу. Ездил я тут в Москву на три дня, сходил с Машей в школу. И радостно, и грустно. Какая она еще школьница? Целыми днями играет с Ольгой да с зайцем (заяц в квартире живет), а про домашнее задание забывает…

Спасибо, хорошая моя. Дай, Бог, тебе здоровья. За меня не беспокойся, я серьезно говорю, что хорошо себя чувствую.  Ну, обнимаю тебя.    Василий».

 

Василий Макарович Шукшин – отец, и отец преданный, любящий своих детей больше жизни.  Подтверждением тому могут служить его же письма и высказывания о своих детях, воспоминания родственников, людей, близко знавших семью и семейные отношения в доме Шукшиных.

[показать]«Дочь-то у меня крошка, а всю душу изорвала. Скулю потихоньку, и уехать бы, уехать Да еще уродилась – хорошенькая такая. Танцует, а я плачу.  Вот… твою мать-то! – Житуха.  Иди – радуйся!»,-  пишет Василий Шукшин другу-писателю Василию Белову.

В следующем письме к нему же опять о дочери: «Маня растет».

Еще в одном:

«Маню видал? Славная девка,  русская! Я её зову по-иностранному – Мэри Шук».

«Привет тебе и супруге твоей от моей «половины». Дочь растет. Болтает. Поет».

«Я знаю, что это такое, когда  они болеют. Но тут – скрепись и жди, больше ничего: им Бог помогает… Природа разумна, добра – она не может так вот просто – наказать, и все. Она испытывает. У нас Маша лоб рассекла в садике, привели её всю перебинтованную, бледненькую: «Срочно ведите к хирургу зашивать рану». Я так и сел, и говорить ничего не могу, а только думаю: «Но все равно кто-то (сам не знаю, кто) поможет». Зашили рану, но шрам на лбу есть – на девичьем-то лице. А я  в душе упорно думаю: «И это пройдет, зарастет как-нибудь»     /февраль 1974 г./

 

Анатолий  Заболоцкий, оператор фильмов Шукшина «Печки-лавочки» и «Калина красная», в своей книге «Шукшин в кадре и за кадром» вспоминает:

«На звонок открыл сам Макарыч с беленькой девочкой на руках, тут же, ногу ему обвив, выглядывала другая: «Видишь, вот настрогал, и попробуй, займись добрым делом» /это еще в Свиблово,  ул. Русанова/.

[показать]По воспоминаниям того же Заболоцкого, Шукшин часто уходил из дома, приходил к нему и говорил: «Я у тебя поживу». Ставили раскладушку. Через несколько дней начинали звонить: дочки, потом звонила Лида, и все начиналось сначала. Шукшин не мог устоять – возвращался домой.

«Быт? Родной ты мой, ну а что делать? Что делать!!! Одному жить невозможно. Не пишу. Ездил домой (В Сростки, авт.), потом ездил в Югославию. Кажется, это последний раз, что  меня посылают за границу. Я перепутал Белград с Тимонихой. (Родное село В.Белова на Вологодчине. Шукшин там бывал). Ну и черт с ними!  И в России места хватит!»,- сообщает Шукшин  Белову.

 

Особое отношение у Шукшина-отца к своей старшей дочери Кате, родившейся в 1965 году от Софроновой  (Стариковой) Виктории Анатольевны.

Видимо, потому, что встречи с дочерью были редкими, да и вину какую-то Шукшин чувствует перед ребёнком, любит молчком и на расстоянии.

Тому подтверждение – открытка:

«Катенька, родной мой человечек! С Днём рождения тебя! Хотел бы сказать тебе много-много, но на бумаге – это слова, они у меня под сердцем – это часть, очень дорогая, моей жизни. Будь здоровенька! Я в больнице (в Кунцево), но дело не так плохо. Мы же с тобой – полтора сибиряка, так что скоро нас не сшибёшь. Держись, Катюня!  Папа Шукшин».

Виктория Анатольевна Софронова, мать Кати, была благодарна Шукшину за дочь и за то, что он, как сказала она в разговоре со мной в феврале 1991года, «ни на секунду не отрекался от ребёнка». Удочерил её, когда Катя шла в первый класс, чтобы в школе она уже носила фамилию «Шукшина» и в графе «отец» не было бы прочерка.

Хотя отношения Василия Шукшина и Виктории Софроновой не были официально зарегистрированы, он сумел убедить её оставить ребёнка, и она согласилась, прекрасно понимая, что их совместная жизнь долго не продлится. (До Шукшина Софронова десять лет была в браке, но детей не было).

В.Шукшин пишет письма дочери, в которых волнуется за её здоровье, говорит, что опять видел тревожный сон и очень забеспокоился, потому что однажды, когда видел дочь во сне, она заболела. Редкие встречи с ребёнком -  очень дороги отцу. В его душе она постоянно живёт – это ясно видно по письмам и по тем эпизодам, о которых рассказывала покойная теперь В.А. Софронова.

Да, встречи были редкими, но необходимыми не столько для маленькой Кати, которая росла в обеспеченной семье и ни в чём (материально, конечно) не нуждалась, сколько это было важно для самого отца.

Однажды он смог вырваться со съёмок и приехать на День рождения дочери. Долго не уезжал, хотя время было бы уйти. Поведение его для В.А Софроновой было поначалу непонятно. Разъяснилось это вскоре, когда детям, пришедшим на праздник дочери, понадобился стол. Катя подошла к отцу и попросила его помочь, назвав при этом «папа». Шукшин облегчённо вздохнул и сказал: «Вот теперь я пойду».

После этой фразы Виктория Анатольевна поняла, что он не уходил, ждал, когда дочь назовёт его. Для него это много значило.

Ещё случай, когда после очередной долгой разлуки Шукшин пришёл  с огромными пакетами, в которых были платья, ещё какие-то  детские вещи, многие не по размеру, не по сезону и, может быть, не по московской моде. Но их было много, как вспоминала Софронова. Она прекрасно поняла состояние Шукшина-отца, которому захотелось самому купить дочери вещи, игрушки, как-то компенсируя тем самым своё отсутствие в этой семье.

Хочется здесь привести строки ещё одного письма Шукшина – отца своей старшей дочери:

«Получил твою телеграмму, рад был до слёз. А письмо ещё не получил. Рад, что ты хорошо кончила свой «перший» класс, рад и горжусь, прости уж за такую слабость – что горжусь. Гордиться вообще нехорошо, но когда человек много хочет знать и уметь в жизни, - можно маленько и погордиться. Да и то – ведь не ты сама, а я за тебя – это и вовсе можно…

Набираяся, доченька, сил и здоровья! Я тебя очень люблю, много о тебе думаю. Жизнь сложная, мы потом в ней разберёмся. Мы её поймём и одолеем. Будь умницей, читай больше. Я, когда был маленький, страсть как любил читать, и вспоминаю то время с хорошим чувством. Хотел бы туда вернуться, да нельзя – вот ты взяла и вернулась. И я рад этому и потому и люблю тебя.

Передавай поклон маме и бабушке. Папа».

Добрые отношения с ними он никогда не прерывал, а это достойно уважения и благодарности, взаимного понимания, что и продолжалось до конца его дней.

Будучи отцом троих детей, Шукшин всегда помнил, что он – сын.

Отвечая матери на вопрос о главном герое фильма «Калина красная», говорил: «А знаешь, в чём главная трагедия Егора Прокудина? В том, что он мать родную забыл, предал». По убеждению В.Шукшина, – это самый страшный грех, по крайней мере, один из страшных грехов человеческих.

“У меня так. Серьезно, опасно заболела мать. Ездил домой, устраивал в больницу. И теперь болит и болит душа. Мы – не сироты, Вася, пока у нас есть Матери. На меня вдруг дохнуло ужасом и холодным смрадом: если я потеряю мать, я останусь круглым сиротой. Тогда у меня что-то сдвигается со смыслом жизни”. (Из письма к Белову).

В разговорах и письмах к сестре Шукшин неоднократно повторяет: «Я не переживу смерти мамы».

А в одном из них, после смерти зятя (мужа Натальи), написаны пророческие слова:

«Я хочу, чтобы меня похоронили также по-русски, с отпеванием, с причитаниями – и чтоб была моя мама и ты с ребятишками».

Василий Макарович так любит мать, сестру, что ему хочется видеть родные черты в своих дочках.  В письме 1974 года (одно из последних) есть такие строки:

«Мам, а Маша-то не похожа на нашу Талю? Я что-то смотрел-смотрел и вдруг вспомнил её молоденькой, Талю-то, и показалось мне – две капли: носик, глаза… помнишь, я Талю-то «пучок» звал – за большие глаза.

Ещё думал об Ольге: а эта на тебя сшибает, правда».

Сын настолько бывал иногда откровенен с матерью, что мог сообщить ей самые сокровенные мысли. В этом же письме читаем:

«Не хочется загадывать, и не буду, но есть желание,- уговорил Лиду – «купить» им братца, даст Бог. Пока я буду заниматься разным, он успеет и родиться, и подрасти маленько. В тесноте родили 2-х, а в такой  квартирище – ни одного, несправедливо. Так что вот – знай».

Мысли о своей семье не заслоняют ему родных и близких людей: мать, сестру, её детей, то есть своих племянников-крестников. В этом же письме он делает матери ещё одно признание и даёт очень мудрый совет, не обижая её:

«Дети прекрасные (племянники), я верю в них – и надо показывать, что мы им во всём верим, и, кстати, в этом только наша надежда – в вере, больше нам надеяться не на что. Верь, как ты в меня верила. Я эту твою веру всегда чувствовал, боялся не оправдать твои надежды, это придавало мне сил. А сил мне требовалось много, приходилось душу в кулаке держать, но меня подталкивало вперёд – то, как раз, что я не мог подвести тебя. Вот такая сила веры и надежды, если ребёнок её чувствует. Это большая сила».

Для Шукшина – это одна родная его семья, хотя живут за тысячи километров друг от друга. В Сростках – дом и в Москве – дом. Он сам прекрасно понимает, что «у человека должен быть один дом», но у Шукшина корни и связь с родимым домом не прерывается с появлением своих детей.

[показать]

 

 

Потому-то, говоря о себе, В. Шукшин заявляет:

“Я – сын, я – брат, я – отец”.

Не громкие это слова, а голос его сердца...

 

 

 

 

 

                                                                                                   Галина Ульянова, старший научный

                                                                                                       сотрудник ВММЗ В.М.Шукшина

                                                                                          Лауреат Всероссийской историко-литературной

                                                                                               Премии «Александр Невский» 2009 года.

                                                                                                           Сростки.  Алтайский край.

 

http://srostki-altay.ru/sudba/37-shukshin-vasiliy-makarovich/165-srostki-altay-2013.html