Героем одного из выпусков моей программы был директор (тогда ещё) Научного центра сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева Лео Бокерия. Сегодня ему – 80. Воспроизведу эпизод, меня перепахавший,,,
Фото: Семен Оксенгендлер
– Меняется у нас ситуация с образованием?
– Меняется, меняется, очень меняется. Я могу об этом сказать, как, скажем, гранто-оператор президентских грантов по Лиге здоровья нации. Я серьезно говорю. Мы просто видим по заявкам, которые поступают, что это принципиально высокий сегодня уровень понимания запросов здравоохранения, вот как бы я сказал. Поэтому конечно, конечно, меняется.
– А то, что пишут и говорят мои коллеги, а иногда и ваши коллеги, кстати, тоже, что в целом у нас и образование, и медицина в постсоветский период очень сильно просели?
– Ну, мне смешно. Мы делали в 1996 году 6 тысяч операций с искусственным кровообращением, 6 тысяч…
– Когда говорите «мы», имеете в виду Бакулевский центр?
– Зачем? Нет, нет. Россия. Я говорю «мы», как главный специалист. 6 тысяч. А сейчас Бакулевский центр за год 5 тысяч таких операций делает.
Понимаете, о чем речь идет? Мы сегодня в стране делаем более 50 тысяч операций на остановленном сердце. Это топ вообще, хай-тэк всей клинической медицины. Потому что человек живет сам по себе. И тем не менее он абсолютно хорошо живет, потому что у него хорошее кровообращение через аппарат, за его легкие дышит искусственное легкое.
Поэтому не слушайте никого. Это я вам говорю, как компетентно.
– Да, да, разоблачение мифов…
– Я вчера прооперировал трех детей из пяти. Один был 4-дневный, другой был 7-дневный, третий был 2-месячный. Нам это и не снилось в те времена, о которых мы сейчас говорим. Поэтому прогресс.
– Хорошо. Тогда еще про мифы. Бытует мнение, что хирург никогда под нож не возьмет родственника или близкого товарища, с которым он общается? Это соответствует?
– Это по-разному. Я приведу пример выдающегося хирурга современности, он уже ушел из жизни. Михаил Израилевич Перельман. Всемирно известный специалист, пульмонолог. Я эту историю знаю из семьи. Потому что я был лаборантом у его супруги, которая работала на кафедре, где я потом стал аспирантом. Татьяна Борисовна Богуславская. Она рассказывала.
Значит, у одного из сыновей – у них два сына – аппендицит. И его быстро повезли к отцу в это в больницу. Он взял и его сам прооперировал. А потом звонит и говорит: «Таня, вези второго». Она спрашивает: «Зачем?» - «Вези».
В общем, короче, она везёт второго, и в дороге начинается болевой синдром у мальчишки. Перельман берет и второго оперирует.
Я в жизни из близких оперировал только своего одноклассника. Ну, очень близкий мне человек. Надо было его оперировать. А я этих операций наверное сделал тысячу. И тут ко мне стали подходить люди отговаривать.
Наши сотрудники, реально доброжелатели. Говорят: «Понимаешь, ты же не один. Там и анестезиолог, перфузиолог, это, то. Всю жизнь – не дай, Бог, что-то случится – всю жизнь будешь нести этот крест».
Я позвонил своему зарубежному коллеге, он поехал туда. Я на один день туда прилетел, постоял на операции, убедился, все хорошо.
Все, он сейчас работает, все. Поэтому я не хотел бы оперировать близкого человека…
Лучше меня это сердце никто не обласкает, близкого человека, понимаете. Но с другой стороны, ты реально не один. У нас же аппарат искусственного кровообращения, у нас анестезия, понимаете.
Вот так вот.
***