„Аэропортовцы“ против СССР
„Аэропортовцы “ против СССР.jpg
Что стало пропуском в мир привилегий советской интеллигенции?

Ненависть — с разной степенью интенсивности — к Сталину значительной части постсоветских верхов имеет "три источника, три составные части".

Во-первых, сталинский СССР — это созданная, как писали даже не расположенные к нему наши противники на Западе, великая держава.

Из аграрной страны с отсталым сельским хозяйством и слабенькой, зависимой от Запада промышленностью, из сырьевого придатка Запада, из страны с огромным социальным неравенством и низким уровнем грамотности сталинский СССР уже к 1937 году превратился в державу, обеспечившую военно-промышленную автономию по отношению к Западу, в промышленную страну современного типа с почти поголовной грамотностью и высокоразвитой наукой.

РФ, увы, остаётся сырьевым придатком, если и державой, то региональной, постепенно утрачивающей позиции не только в мире, но даже на постсоветском пространстве.


Спасает наличие ядерного оружия — наследства имени Сталина и Берия. О том, что население сталинского СССР росло, а не сокращалось, я уже не говорю.

Во-вторых, сталинский СССР — держава-победитель в самой страшной войне в истории и человечества, держава русского народа. Для нас ставка в той войне была крайне высока — физическое и метафизическое существование русских и других коренных народов исторической России.

Гитлер был единственным за всю историю России врагом, который поставил задачу стереть нас из истории — ни Наполеон, ни Вильгельм II таких задач не ставили. Поэтому победа в Великой Отечественной — главное событие и главная победа во всей нашей истории. Тем более одержанная не просто над Германией, а над гитлеровским Евросоюзом, Еврорейхом.

В-третьих, Сталин — это руководитель пусть жестокого, как все молодые общества (причём сверху вниз и снизу вверх), но социума с провозглашённой и реализуемой социальной справедливостью.

Были ли в сталинском СССР неравенство? Да, но не в таких масштабах, как в брежневском, и, конечно же, не в таких масштабах, как бьющее все рекорды социально-экономическое неравенство в РФ.

Имела ли место эксплуатация? Да. Она была связана с трудовым перенапряжением, чтобы за десять лет пробежать столетний путь Запада, иначе сомнут.

Были ли в сталинском СССР связанное с неравенством напряжение, социальные конфликты? Конечно, были. Нередко они прорывались самым неожиданным образом.

Проблема "власть и народ", традиционная для русской истории, сохранялась и в сталинском СССР, несмотря на то, что власть действительно во многом была народной, пусть и с определённой долей "эрозии" (социальная “эрозия” переросла в "хронический гастрит” при Хрущёве, а позже шарахнула "язвой" и "онкологией" — власти и системы).

Кроме номенклатурщиков определённого типа среди ненавистников Сталина можно выделить ещё одну группу.

Это так называемая статусная либеральная интеллигенция; разумеется, ничего либерального в строгом смысле слова в ней не было (на либералов эта публика была похожа так же, как комик Гручо Маркс на Карла Маркса): чаще всего этот слой отождествляют с шестидесятничеством — при некоторых поправках это верно.

Ничего либерального по содержанию в этом слое не было ещё и потому, что он был всего лишь изнанкой власти: его отличали идеологизированность, групповой эгоизм, социальное высокомерие и нетерпимость к иному мнению, т.е. к инакомыслию — это хорошо показал в своих романах и статьях В.Ф. Кормер.

Именно либеральная интеллигенция, представители этого слоя выковали свой миф о сути происходивших в стране процессов, поместив себя любимых в центр как "пуп земли советской". Но о мифе чуть позже, сначала — о психосоциальном типе данного слоя.

Стандартный антисталинист 1960–1980-х годов — это чаще всего представитель психосоциального типа, который кинокритик Н.М. Зоркая определила как "аэропортовцев", хотя проживать они могли в любой части столицы и даже за её пределами.

"Аэропортовцами" эту группу Зоркая назвала по типичному представителю самых разных творческих союзов, которые жили в знаменитых кирпичных домах в районе метро "Аэропорт".

И хотя жильё с дополнительными метрами ("творцы"!) представители этого слоя получили от государства, это государство они не любили, презирали и точку зрения почти на всё имели противоположную государственной, как правило — независимо от сути вопроса.

Этот тип сложился в сталинское время как ударная часть сталинской интеллигенции и окончательно оформился в хрущёвско-брежневское — одновременно с превращением социального "гастрита" части номенклатуры в "язву", а её самой — в квазикласс, т.е. в социальную язву социалистического социума.

Формально "аэропортовцы" относились к советской интеллигенции, однако, во-первых, сами себя они советскими, как правило, не считали; во-вторых, уровень и качество их жизни, жизненные стандарты и возможности, как правило, были существенно, а порой просто несравнимо выше, чем у тех, кто по официальной советской табели о рангах проходил как "интеллигенция".

Члены творческих союзов, подчёркивала Н. Зоркая, жили иной жизнью, качественно отличной от жизни рядового советского интеллигента — врача, инженера, учителя, обычного научного сотрудника, — имели ряд существенных привилегий.

У них были квартиры в домах, построенных по индивидуальным, а не типовым проектам, особые поликлиники, дома творчества, исключительная возможность ездить за границу вместе с членами семьи.

Несмотря на эти феноменальные, если исходить из советских реалий, условия жизни, "аэропортовцы" считали себя гонимыми, по любому поводу, а то и без такового отделяли себя от государства и имели претензию считать себя антагонистами всех и всяческих властей.

„Что даёт аэропортовцу такое убеждение? Ну, конечно, прежде всего его искренняя ненависть к строю, к подобной власти".

И хотя оранжерейные условия и ощущение элитарности этого слоя возможны были только при советской власти, при поддержке с её стороны, именно эту власть, частью которой они были, поскольку обслуживали её, слой ненавидел — особенно в сталинской форме, которая его и создала.

Более того, в брежневские 1970-е годы "аэропортовцы" при благоволении со стороны квазилиберального сегмента власти и определённых кругов Запада ("антрепризы", как именовал эту публику ненавидимый ею гениальный русский композитор Г.Свиридов) сформировали свой негласный, неформальный, но довольно эффективный центр управления определённой частью культуры вообще и литературы в частности.

Разумеется, не обошлось без КГБ, который стремился использовать "антрепризу" в своих интересах, но с учётом того, что описал в книге "Как готовили предателей" Ф.Д. Бобков, так и не вполне ясно, кто кого использовал в большей степени: чекисты, например, "антрепризный" салон Лилии Брик ("местечковой Лауры" — Г. Свиридов) и пришедшей ей на смену салон Майи Плисецкой или неформальные лидеры этих салонов — чекистов.

Кто подготовил капитуляцию советской элиты задолго до Перестройки?
Олег Целков. Коллекционер и коллекция. 1989.jpg

О культур-буржуазии
Обуржуазивание советских верхов, чему пытался противостоять Сталин, шло не только по линии "внешний сегмент" (заграница) советской номенклатуры (дипломатия, определённая часть ГБ, внешторг идр.), но и по линии "внутренний сегмент", прежде всего в сфере культуры.

В начале 1980-х годов Г.В. Свиридов писал:

"В послевоенное время, особенно со второй половины 50-х годов, с появлением скрыто (а позже и открыто) буржуазных тенденций, в нашем искусстве всё больше стал распространяться тип делового человека, дельца ловкого, небрезгливого [...]

Подобного рода тип (в сущности — Чичиков) очень распространяется.

Появились: композиторы-Чичиковы (их очень много), певцы-Чичиковы, дирижёры-Чичиковы (их очень много) и прочие. Торговля стала валютной, международной. Торговать стали крупно, до христопродавства. Мелкие выжиги и кулаки... уступили место дельцам международного типа".

Здесь очень важно подчеркнуть международный, включённо-в-западный аспект формирования советской культур-буржуазии без капитализма у нас; их капиталистическим "базисом" был Запад, буржуазная культура.

Отсюда — и ориентация.

"Выросло уродливое явление нашей жизни, — пишет Свиридов, — целый сонм композиторов, специально работающих на экспорт, по заказу иностранных антрепренёров, издательств, столичных и провинциальных музыкальных театров и симфонических оркестров, которых за рубежом огромное количество.

Такая работа считается особенно почётной, “престижной”, и большое количество молодёжи занимается этим делом. Работа секретариата наполовину состоит из выдачи разрешений на выезд в различные страны, города и городки нашим композиторам для чтения лекций, участия в симпозиумах и конференциях, фестивалях, где исполняется их музыка.

Иногда эти фестивали имеют сомнительный характер, имена многих композиторов и их сочинения в большинстве случаев секретари не знают, но усердно сотрудничают в вопросе выдачи виз с иными компетентными органами Советского государства".

У всех свой интерес: у дельцов — гешефт, у руководства творческих союзов — отчёты об успешной деятельности, у госструктур — валюта, у КГБ — работа за рубежом по "культурно-творческой" линии — полезное с приятным. По частностям всем хорошо.

А в целом всё вместе работало на перерождение Системы. В этом плане мы можем сказать, что антисталинизм — это реакция перерождающейся и интегрирующейся в Запад части Системы, прежде всего её верхов, на исходный проект.

Реакция культур-буржуазии на антикапитализм. Логическое развитие линии "Аэропорта".

В перестройку "Аэропорт" стал заметным игроком во власти. "В писательских домах у "Аэропорта", — пишет А.А. Проханов в романе "ЦДЛ", — обитала неявная власть, управлявшая судьбами писателей и всем литературным процессом.

Явная власть, представленная вельможными секретарями Союза писателей, гнездилась в доме Ростовых, что примыкал к ЦДЛ. Но была не всесильна.

Делила своё влияние с "мудрецами" "Аэропорта", которые часто действовали вопреки желаниям Секретарей. И те, имея опору в партийных верхах и в КГБ, уступали бесшумному бархатному давлению "мудрецов", один из которых, с золотым перстнем в мелких бриллиантах, столь милостив был к Куравлёву".

Андрей Моисеевич прощупывает писателя Куравлёва (т.е. Проханова. — А.Ф.) и говорит о том, что близятся великие столкновения, великие схватки за будущее. Литература, говорит он, "будет в них участвовать. Какое оно будет, это будущее? В галифе, с синей фуражкой охранника? (явный намёк на чекиста сталинских времён. — А.Ф.)

Или по-европейски свободного человека? Михаил Сергеевич Горбачёв при встрече сказал мне: "Мы нуждаемся в писателях. Мы надеемся на их поддержку"".

Надо ли говорить, что в перестройку именно "аэропорт" стал стартовой площадкой, с которой взлетали зондеркоманды десталинизаторов?

В доперестроечные времена психологической компенсацией очевидного противоречия между привластным/околовластным статусом, обеспечивавшим высокий стандарт потребления, и неприязнью к Коллективному Благодетелю стало тщательно культивируемое "аэропортовцами" чувство гонимости, преследуемости со стороны власти: закрытые пьесы, рассыпанные вёрстки, положенные "на полку" кинофильмы и т.п.

Быть около власти (иначе нет статуса) и поливать эту власть (презрительные название — "Софья Власьевна") в качестве гонимого протестанта — не есть ли такая комбинация проявлением социальной шизофрении и если да, то что подпитывает последнюю?

Социальный и индивидуальный эгоизм, отвечает Зоркая:

"Первым главным и основополагающим качеством аэропортовца является его огромная, верная и преданная любовь к себе. Самовлюблённость, самомнение, самолюбование, самолюбие, самообожание, все слова, начинающиеся на "само" — только лишь выражения более глубокого и мощного чувства, именно любви к собственной персоне.

К себе, к своим разным воплощениям, к своему действительному или воображаемому таланту, к делу пера своего ("рук своих" — сказать было бы неточно, “аэропортовец”, как правило, безрук). Всё, что касается его лично, исполнено для него всемирно-исторического значения: например, выход в свет его нового произведения или затор в прохождении рукописи".

По сравнению с этим беды простонародья и его власти, особенно сталинской — мелочи жизни. А ведь писала Н. Мандельштам во "Второй книге", что в условиях социального хаоса, в том числе и 1930-х годов, только режим (сталинский) своей жёсткой политикой спас представителей этой специфической социальной группы от толпы, загнав её в жёсткие режимные рамки.

Дехаотизация России 1930-х годов, умытой кровью, предполагала установление жёсткого социального контроля над разнузданной мировой и гражданской войнами массой с вырвавшимися из-под контроля инстинктами и подсознанием.

Сталинская система, писала Н. Мандельштам, укротив народную стихию, спасла интеллигенцию от испуга, страха и ужаса перед этой стихией.

Да, система заменила это фобосом и деймосом организованно-послушных (и не очень) масс, но это было и спасением народа, превратившегося за время двух войн и нэпа в толпу, а то и в зверя, — от самого себя.

Прав был А.А. Зиновьев, писавший, что одна из самых страшных вещей — это ничем не опосредованная власть народа над самим собой.

Сталинский режим и выступил посредником — жестоким, часто безжалостным, но при этом адекватным жившему уже полтора-два десятка лет в хаосе народу с его широкой душой и ножом за голенищем. Это не оправдывает жертвы народа — объясняет.


***
А.И. Фурсов