А ИНАЧЕ ЗАЧЕМ НА ЗЕМЛЕ ЭТОЙ ВЕЧНОЙ ЖИВУ...

Прощание с Булатом Окуджавой



Летом 1994-го года, в преддверии киевского концерта Булата Окуджавы, я написала в дневнике: "Может быть, в последний раз доведется его увидеть, послушать, побыть рядом, в одном пространстве... Ведь никто уже никогда не скажет: из окон корочкой несет поджаристой, и ни у кого больше не замрет сердце от того, что за занавесками мельканье рук..."

Как минимум 3 поколения его боготворили. Песни пелись в любой компании, романы и разрывы происходили тоже по Окуджаве, ведь сразу вспоминалось, как гладят, глядя в потолок, чужих и нелюбимых... Боже мой, только его песен хватило бы на всю жизнь, а ведь были еще и Галич, и Высоцкий, и все равно он – самый любимый.

И когда я стояла в пригороде Парижа, в Сент-Женевьев-де-Буа, на русском кладбище у могилы Александра Галича, думала: какое счастье, что Окуджава еще жив, что судьба сохранила его для нас. Я положила на могилу Галича пару монет и сигарету, зажгла свечу, прочитала вслух надпись на могиле: "Блаженны изгнанни правды ради..." – и в этот момент пошел крупный, медленный, неповторимый "наш" снег, которого в Париже сроду не бывало.

Почему я думала о Париже, слушая Окуджаву, и об Окуджаве – на заснеженном Сент-Женевьев-де-Буа? Почему я знала, что киевский концерт будет прощальным, а моя встреча с Булатом Шалвовичем – последней? Он был перед тем концертом бодр и весел, гулял по Киеву, шутил... Рассказывал, что собирается написать роман о Емельяне Пугачеве. Это был бы смешной и грустный роман о том, как Пугачев побеждает и становится императором. Увы...

Булат Окуджава ушел из жизни 12 июня 1997 года, совершая последнее "путешествие дилетанта". Он приехал проститься с Парижем, написал там свое последнее стихотворение – и умер в военном госпитале, внезапно заболев каким-то немилосердным смертоносным гриппом. Писатель и фронтовик, он все-таки успел прийти на "свидание с Бонапартом".
Так покидают этот мир поэты и солдаты...

Простите пехоте,
что так неразумна бывает она:
всегда мы уходим,
когда над землею бушует весна.
И шагом неверным
по лестничке шаткой спасения нет...
Лишь белые вербы,
как белые сестры, глядят тебе вслед.

...В те времена, которые теперь можно назвать эпохой Окуджавы, мы еще не знали, что в грядущем взрыве нашей забурлившей империи не будет слышен надежды маленький оркестрик под управлением любви. И мы бесхитростно напевали: а шарик вернулся, а он голубой, видя в этом образе, что угодно... Вопреки цинизму лагерных законов, мы все любили друг друга бескорыстно и романтично. Нас заряжали именно таким мироощущением осмеянные нынче шестидесятники и, прежде всего, самый старший и самый мудрый из них – Булат Окуджава.

И это все у нас в крови,
хоть этому не обучали:
чем чище музыка любви,
тем громче музыка печали,
чем громче музыка печали,
тем выше музыка любви.

Так он писал о любви в своих песнях и романах, возведя несерьезное понятие "дилетант" в ранг высокого искусства. Ведь поэт – это не профессия, а ожог души, не заживающий всю жизнь у тех немногих, кто был при рождении поцелован Богом.

А душа, уж это точно, ежели обожжена,
справедливей, милосерднее
и праведней она.

Я не знаю, каких почестей достойны сильные мира сего после смерти. Но я знаю, как должно провожать поэта. Каждый, кому дорог Булат Окуджава, волен рассказать свою историю прощания с ним. А я хочу рассказать свою.

В тот день, 12 июня, близился к завершению кинофестиваль в Сочи. По традиции "Кинотавра", фестивальная публика собралась на творческий вечер Александра Розенбаума. И вдруг, прервав выступление артиста, на сцену вышел Олег Янковский и сообщил, что умер Булат Шалвович Окуджава. Я не знаю, что с нами со всеми случилось и куда несет нас рок событий, но времена скорби по уходящим в иной мир канули в лету вместе с Атлантидой, бывшей совсем недавно нашей общей ненавистно любимой страной. Мне казалось, что в эту ночь никто не сможет смеяться и говорить о бытовых пустяках. Я вглядывалась в лица известных артистов, режиссеров, журналистов – и видела только, что в городе Сочи темные ночи. В кафе у моря за столиками слышался ровный гул голосов и мирное позвякивание посуды – фестивальные будни продолжались.

Конечно, на следующий день, на закрытии "Кинотавра" память Булата Шалвовича почтили.
Но в ту самую ночь...

У поэта соперника нету
ни на улице и ни в судьбе.
И когда он кричит всему свету,
это он не о вас – о себе.
Руки тонкие к небу возносит,
жизнь и силы по капле губя.
Догорает, прощения просит...
Это он не за вас – за себя.
Но когда достигает предела,
и душа отлетает во тьму –
поле пройдено, сделано дело...
Вам решать: для чего и кому.
То ли мед, то ли горькая чаша,
то ли адский огонь, то ли храм...
Все, что было его – нынче ваше.
Все для вас. Посвящается вам.

Так написал Булат Окуджава всем, кто его любил, а потом забыл, всем, кто его еще вспомнит, когда пройдет мутное время и многие очнутся от летаргии. Потом я узнала, что вдова Булата Шалвовича Ольга Арцимович-Окуджава сказала: "Он умер не от болезни, а от одиночества". Это очень горько, когда поэт, чьи песни давно стали народными, умирает от одиночества. И очень тревожно сознавать, что с уходом Булата Окуджавы закончилась эпоха великих заблуждений, без которых жизнь человеческая становится пресной, меркантильной и неодушевленной.

А в ту ночь я вышла с гитарой к морю и стала петь его песни, все-таки надеясь, что ко мне кто-нибудь присоединится. И произошло то, что должно было произойти. Я всегда буду благодарна Евгению Гинзбургу, Михаилу Мишину и Юрию Росту за поддержку. Мы сидели до утра и поминали Булата Шалвовича, и передавали друг другу гитару, и вспоминали строчки самых ранних его песен. И постепенно нам становилось легче на душе, как-будто он нас услышал и простил.

Так мы проводили Булата Окуджаву. Так окончилась эта ночь, и нам посчастливилось услышать: вдали над морем зазвучал единственный на свете надежды маленький оркестрик под управлением любви, без которого человеческая жизнь не имеет никакого смысла. Как он написал когда-то в своей "Грузинской песне", так все и исполнилось:

Виноградную косточку в теплую землю зарою,
и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву,
и друзей созову, на любовь своё сердце настрою.
А иначе зачем на земле этой вечной живу?

Автор: Ирина Карпинос, Киев