Это цитата сообщения Наталия_Невзорова Оригинальное сообщение
«Перестаньте надеяться – и станет легко, как птичке…»
Сразу признаюсь, что я не люблю прозу, написанную в начале прошлого века. Не всю. Только ту, что читала. Я не люблю даже Булгакова, с его ранними рассказами, Ильфа и Петрова с «Телёнком» и «Стульями», даже «Бравый солдат Швейк» оставил у меня по себе тягостные впечатления. А однажды я прочитала целый сборник рассказов 20-х годов и впала в форменную депрессию.
Не знаю уж эксперименты ли ставили авторы того времени с языком и формой повествования, или писать не могли иначе, только полны эти произведения какой-то неустроенности, дёрганности, обездоленности, тоски и отсутствием перспективы. Даже веселье какое-то натужное в них, на грани жизни и смерти. Вот и Толстой, Алексей Николаевич, исключением из этого правила не стал. Его «Эмигрантов» я не полюбила тоже. Хотя не знаю точно, в каком году написан этот роман, потому что переписывался он, видимо, несколько раз, данные разнятся, но все признаки прозы смутного времени он в себе сохранил. Поэтому, я буду сурова, и, возможно, не справедлива.
Никак у меня не получалось войти в один ритм с произведением. Я всё время чувствовала диссонанс с читаемым. Книга написана каким-то рваным стилем. Разным размером. Вместо привычных точка-тире зачем-то скобочки, которые страшно бесили. Главки маленькие. Только настроишься на одно, как автор резко меняет курс и начинает про другое и, самое отвратительное, по-другому. Всё время режет этот текст, свербит и выпирает, не желая влезать внутрь. И вообще, первые сто страниц (из двухсот пятидесяти!) не понятно о чём речь. Просто описание неких персонажей. Ну, думаешь, быт русского народа в эмиграции, но народ этот что-то делает, и действия эти намекают на какие-то события, которые всё никак не случаются в книге.
К сто пятидесятой только странице немного начинаешь понимать, к чему были описаны все эти телодвижения. И что это история об одной глобальной махинации, проворачиваемой неким аферистом из тех, кто воспринимают революционные события как повод для авантюрной вседозволенности.
«Я современен, я впечатлителен, я нервами понял, что такое дерзость… Вся гуманитарная, бюргерская благопристойная бурда выметена начисто после мировой войны… Будь дерзким до конца, будь циником до конца… Шагай по человеческим трупам, грабеж и насилие возведи в систему, и ты – царь жизни. Может быть, я смахиваю иногда на сумасшедшего, не забывай – при всем прочем я еще артист. Меня утомило однообразие человеческой глупости…»
И в этой части «Эмигранты» очень сильно напоминают описание приключений Остапа Бендера. Только здесь, главный аферист тёмен, страшен и кровожаден. И покрывают его делишки господа из высших политических кругов нескольких великих держав. Но каков размах! И какая вера в полную безнаказанность. Этой частью книга ещё на триллер похожа. Есть страшный злодей, есть шайка его приспешников, есть жертвы и есть их кровь. Причём жертвы не безликие, с жертвами автор сначала как следует читателя знакомит, так что читателю этих жертв очень жалко. Вот. Книга как будто об этом. Плюс ещё невинные, по сравнению с остальными злодеяниями, махинации с нефтеносными землями неких эмигрировавших нефтепромышленников, оставшимися в России.
Но. Автору захотелось, видимо, нарисовать ещё и широкую картину эмигрантского населения. А заодно добавить политических фактов. И было бы это очень даже не плохо, если бы это всё шло фоном к основной истории, но как-то так получилось, что этот фон погрёб под собой всю задуманную историю со злодеем. Потерялась эта история в складках фона. Переборщил Толстой с политическими разъяснениями.
А может, он как раз и хотел из истории одной аферы развернуть что-то более серьёзное, копнуть глубже и описать именно среду, в которой подобные махинации и спекуляции становятся жизнеспособны. Но тогда, у него всё равно не получилось, потому что история с аферой оказалась самой яркой и выпуклой и выпирает горбом из всего наваленного на неё сверху описания политики и сложных международных отношений. И участники этой аферы смотрятся живыми и каждый по своему ярким, в отличие от остальных вписанных в повествование персонажей. Даже безрассудный шведский журналист, кинувшийся в горнило русской революции, в самое пекло гражданской войны, не смотря на описывающие его эпитеты, картонен и как-то безлик.
Однако, в этой части Толстой коснулся, кажется, всех представителей русской эмиграции. Здесь вам и Львов, председатель правительства в эмиграции. И бежавшие от революции промышленники со своими старыми замашками, прижатые невозможностью жить как прежде на широкую ногу. И опустившиеся офицеры («…Чучело на огороде машет руками – это я… Меня забыли похоронить…»), и несчастные женщины, которым, похоже, досталось больше всех («… вы жили в хорошем обществе – оно разбежалось. Ваши деньги запиханы в мужицкие онучи. Вас нет, вы – только грустный рассказ о человеке. Кому нужна ваша совесть? Самой себе?… Так, так – вы заботитесь о чистоплотности… Старый, добрый буржуазный мир, где нам было так уютно жить, махнул рукой на чистоплотность…»). И безумные издатели, верящие в победу над большевиками. И продажные журналисты («В конце концов ему было наплевать на белых и на красных, на политику, журналистику, на Россию и всю Европу. Все это он равнодушно презирал как обнищавшие задворки единственного хозяина мира – Америки, куда ушло все золото, все счастье»). И разорённые помещики, согнанные со своих земель. Да и общая характеристика Толстым дана весьма ёмкая и исчерпывающая:
«Самое бесполезное, что можно было придумать, – и этому немало дивились французы, – сидеть у стола под газовым рожком и ночь напролет бродить по психологическим дебрям… Если взять, например, резиновый шар, наполненный воздухом, и поместить его в безвоздушное пространство, он начнет раздуваться, покуда не лопнет. Русских беженцев распирала сложность собственной личности. Для ее ничем не стесняемого расцвета Россия когда-то была удобнейшим местом. Неожиданно поставленная вне закона, она с угрозами и жалобами помчалась через фронты гражданской войны. Она докатилась до Парижа, где попала в разреженную атмосферу, так как здесь никому не была нужна. Иной из беженцев помирился бы даже с имущественными потерями, но никак не с тем, что из жизни может быть вышвырнуто его «я». Если нет меня, то что же есть? Если я страдаю – значит нужно изменить окружающее, чтобы я не страдал. Я – русский, я люблю мою Россию, то есть люблю себя в окружении вещей и людей, каким я был в России. Если этого нет или этого не вернут, то такая Россия мне не нужна».
Мало того, автор не удовольствовался описанием только парижского общества, он забрался в белую армию и описал также Юденича, не светлыми красками, как можно догадаться, и министров в изгнании, с утра до вечера занимающихся болтологией, от которой у них самих голова раскалывается. Автор показывает контраст прежней богатой и сытой жизни и нынешней нищенской, в кредит. Как будто ни о чём кроме денег эти люди не тоскуют. И как же ему в таком случае не коснуться было большевиков? Как не противопоставить одну сторону, все мысли которой направлены на одно только личное обогащение любым путём, в том числе и распродажей собственной страны, и светлые помыслы другой стороны, без сна и еды, кующей счастье будущих поколений? С этой целью, видимо, шведский журналист и закинут был автором без всякой жалости в революционный Петроград, готовящийся к защите перед наступлением белогвардейских полчищ.
Про это вот последнее, не могу не сказать отдельной строкой. Потому что это моё самое «любимое». Чем он там занимался, этот иностранный гражданин, он не знает и сам. Всё описание как будто утоплено в горячечном бреду. Лица мелькают, где-то стреляют, он радостно пропагандирует, заменяя убитых комиссаров. Но зато, какие пламенные речи!
«О да, я научился ненавидеть сытых… Я пересмотрел мое философическое отношение к еде. В этой точке начинается расхождение двух мировосприятий: чувственного и идейного, индивидуалистического с его «сегодня» и социалистического с его «завтра»… Я вижу, вы читаете это письмо за завтраком и улыбаетесь. Николай Петрович, я немного похож на голодного оптимиста, не имеющего чем набить желудок и бодро философствующего на тему, что не единым хлебом жив человек. Да, я хочу есть, и это мучительно. Но мозг мой ясен и верит в победу великих истин, и долю истины вы найдете в моих рассуждениях».
Ну, реально, из описаний наших писателей, складывается впечатление, что народ в тот период времени болел чем-то заразным, куда-то шёл, или бежал в едином порыве, что-то орал, кого-то убивал… В общем, это было очень страшно. А главное, все эти пламенные революционные речи шарма книге совсем не прибавляют. Не потому, что я, скажем, ярая противница большевиков, а потому что они какие-то шаблонные. Нет в них силы и искренней веры в сказанное. Впрочем, несмотря на лозунговость, такое явление как революция рассмотрено всё-таки со всех сторон. И с точки зрения сочувствующих иностранцев, и с точки зрения бежавших буржуа, и с точки зрения самих пролетариев, буквально умирающих от голода но продолжающих ударно работать и защищать свои позиции. Хотя, некоторые мысли, скажем, французских рабочих, напугали меня своей актуальностью.
«Когда у французов появляется некоторый запас идей, они всегда выходят на улицу, чтобы швырнуть в воздух свои идеи подобно почтовым голубям… Так вот, Жюль… (Человек в пенсне повернулся к своему собеседнику.) Все движется, все меняется, даже такие понятия, как Франция и французы… Было принято определять расовые качества по языку, цвету кожи и строению черепа… Жюль, это невероятный вздор. Когда тебя колотят резиновой дубинкой по черепу, Жюль, тебе, должно быть, безразлично – длинный у тебя череп или круглый, француз ты или бош… Цвет твоих волос не отражается на качестве расплавленной бронзы, выливаемой тобой в формы для автомобильных моторов… Почему ты должен считать себя французом, если на земле, не принадлежащей тебе, на предприятии, не принадлежащем тебе, ты создаешь напряжением ума и мускулов ценности, не принадлежащие тебе? Но тебе все-таки хочется быть французом, черт возьми!»
Но, в книге, над этими высказываниями почему-то все смеялись, даже говорившие. Вообще много несуразностей такого плана. Говорят что-то дельное – в конце смех. Про афериста знают, что он аферист и продолжают иметь с ним общие дела.
Тяжёлое, в общем, получилось чтение. Особенно в начале. Ни за что нельзя уцепиться. Никакой основной линии, а потом вдруг сразу, без толковой подготовки бац – и вот она афера, даже без каких либо прикрас. Спокойно и откровенно раскрытая самими аферистами, но всё-равно не очень понятная. Кашу напоминает, вот что. Наварили каши из разных круп. Овсянка разварилась, перловка недоварилась. Потом натёрли туда моркови. Не варёной. Морковка нет-нет да и хрустнет на зубе – ага – бывший полковник, докатившийся до канавы, ага – бывшая графиня, дошедшая до публичного дома, ага, бывший граф рвёт и мечет за отчизну, но поделать ничего не может, ага – дельцы, отчаявшиеся без своих привычных доходов… Потом моркови показалось мало, нарезали туда ещё чесноку покрупнее.
Ну, такие вот впечатления. Сами решайте, читать или не читать… А у меня ещё три тома «Хождения по мукам» лежит. Буду думать, какой год для их чтения выделить.
