Я так долго читал разное ретрО, пусть и на трех языках, что в конце концов устыдился: пора браться и за что-нибудь сегодняшнее! И так случилось, по ряду, как говорится, причин, я выбрал в качестве чтения современного «Копенгагенскую интерпретацию» – новейший роман одного из столпов нашей научной фантастики Андрея Столярова. (Кстати, произведение это вошло в длинный список претендентов на премию Большая книга этого года.)


Помнится, едва Андрей Михайлович то ли объявил о начале работы над этим сочинением, то ли наоборот о завершении оной, я ловко попал впросак. Решил, что роман напрямую связан с Данией и её столицей. И, конечно же, объявил об этом в комментарии к той оповещающей записи в блоге Андрея Столярова. Чем вызвал лютую ярость другого комментатора – их там всё-таки порядочно было. Ну, это я умею – то есть ярость вызывать. По причине, как минимум одной из, – недостаточного вокабуляра. Не знал историю этого выражения – «копенгагенская интерпретация» – и смысл его. К чему это сообщаю? Да оттого, что и в восприятии уже романа с таким названием мой неполный словарный запас свою роль сыграл. Надеюсь, сумею это дальше хотя бы мельком передать.

Роман «Копенгагенская интерпретация» несомненно относится к жанру фантастики. Причем такой, где примерно на равных действуют две главные его составляющие – так называемая твердая НФ и фантастика гуманитарная. А ещё я бы назвал здесь и такой поджанр как «апокалипсис». Или «глобальная, планетарная катастрофа». В классификаторе ФантЛаба таких субжанров нет, есть «постапокалипсис», тем не менее. Посудите сами: миру угрожают так называемые Проталины – особые зоны на поверхности планеты, где материя по непонятным причинам превращается в нечто непостижимое. И вот это нечто непостижимое может не только разрастаться по площади, но и поглощать всё, что в его пределах оказывается. Множество городов по всей планете оказываются охвачены сначала дугами Проталин, затем – полукольцами и, наконец, кольцами. И самые несчастливые из этих населенных пунктов вообще погибают в Проталинах, ставшими уже не кольцами, а сплошными огромными пятнами на поверхности Земли, – безвозвратно уходят в глубины этих инфернальных новообразований.

Только что описанное мной – лишь половина зачина романа. Гибель надвигается на человечество всё же не с какой-то сумасшедшей скоростью, у людей ещё есть время, чтобы присмотреться к Проталинам, к их развитию. Выявляется некая закономерность – или, по меньшей мере, видимость закономерности. Рост Проталин замедляется вокруг тех городов, где есть какое-то заметное творчество, литературное, в первую голову. Где авторы создают что-то достойное внимания публики…
И вот это вторая половина зачина.

Главный герой, известный петербургский писатель Андрей Петрович Маревин, отправляется в уральский город Красовск, чтобы своей литературной работой остановить смыкающиеся вокруг него дуги Проталин. Попытаться хотя бы.
 

Автор романа Андрей Михайлович Столяров в аннотации к своему произведению предупреждает читателя: роман специфический… не ждите лёгкого чтения… и т.п. Приём весьма своеобразный, на мой взгляд, можно оценить его двояко. Но у меня впечатление от романа в целом двоякое. Специфичность его я увидел (ну, вот так вот увидел!), главным образом, в том, что это не просто роман в жанре «апокалипсис», а также это… как бы сказать? – роман-эссе. В обёртку апокалипсиса – который может предотвратить литературное творчество – Андрей Столяров щедро вложил свои мысли о литературе, о писательстве, о писательском мастерстве, о писательском ремесле и т.п. Лично мне многие из этих фрагментов уже были знакомы по записям в блоге Андрея Михайловича. И там они выглядели интереснее, в том числе и благодаря разрастанию в многоголосые и порой даже шумные обсуждения. В романе же я часто ловил себя на мысли, что я хочу эти страницы поскорее пролистать. В романе они меня уже как-то не интриговали, не задавали пищу воображению…

И вообще не могу не заметить, автор поражает читателя начитанностью и эрудицией. Такой объём цитат, отсылок к идеям светил, как научных, так и литературных, не часто встретишь в художественном произведении. Это вам не скромные вкрапления вроде отрывков из интервью Валентина Пильмана (уроженца города Хармонта , нобелевского лауреата и проч. и проч.), а весьма такие пространные и частые пассажи. Ну, да ведь я уже сказал: роман-эссе! Однако для людей со слабым культурным вокабуляром (вроде меня; вот я к обещанному пунктику и подвёл) такое половодье информации может оказаться и гибельным – не ровен час, утонут…
 

Вообще, когда автор очень уж увлекается полемичностью, переходит прямо на публицистику (нон-фикшн), это может и бумерангом обернуться. Самого неожиданно щелкнуть по носу. К чему, например, шпильки в сторону признанного стилиста русской литературы (некоторые даже вообще считают его лучшим стилистом в нашей литературе), если?.. Очень несерьёзно это со стороны выглядит. Ну, как если бы известного фантаста принялся учить фантастике, допустим, автор деревенской прозы.

И повторюсь, значительный объём размышлений о литературе, о писательском пути, вызывает вопросы именно на эту тему. Ну, такой, скажем, пунктик. В отличие от протагониста я не чувствую, что от фразы «вкусы у всех разные» дует чем-то гнилым. Потому что вкусы у всех на самом деле разные. Кстати, не понимаю, как это музыкальный вкус даётся с рождения (далее по тексту как раз следует пассаж об этом). Музыкальный слух может быть – или не быть – с рождения. И то, его можно на самом деле развивать. А уж музыкальные предпочтения точно развиваются в процессе взросления. Но и литературные тоже. Смею предположить, что читателями тоже рождаются. Тоже – потому что встречал утверждение, что писателями рождаются, и полностью согласен с ним. Но и читательские способности – это тоже своего рода дар. А именно – это способность преобразовывать текст в образы, в эмоции. И дар этот не одинаков изначально. Да, он поддается развитию. В гораздо большей степени, чем дар писательский, и тем не менее. То есть на предпочтения читательские он неизбежно будет сильно влиять. Но на эти предпочтения вообще психофизика влияет. Кто-то смешлив – и будет любить произведения хохмаческие. Будет запоем читать «Швейка», который другому читателю, серьёзному, может показаться невыносимой пошлятиной. И т.п. и т.д.

И теперь вот, взяв такую вот разность вкусов за отправную точку, хочется спросить: а что же это за такие эпохальные произведения, которые могут остановить всемирный катаклизм? У катаклизма тоже, выходит, должен быть какой-то унифицированный вкус?

То есть мне центральная идея романа показалась всё-таки не очень убедительной. Ну, с моим-то рабоче-крестьянским бэкграундом… И всё-таки я в свое время много фантастики читал, а тема всемирных катастроф, как ни удивительно, даже в советскую фантастику просочилась (например, «Душа мира» Емцева и Парнова), посему не стану я на шаткости центральной идеи внимание заострять.

Зато мне хочется присмотреться к главному герою. Так много текста о литературном мастерстве, то, наверно, и герой должен быть выписан мастерски. Герои же – уже давно повелось, может, с Диккенса – раскрываются через их проблемы. Проблемы в широком смысле. Задачи, которые они сами ставят перед собой; задачи, которые ставит жизнь, иногда бросает настоящие вызовы. Ещё повседневная рутина – куда же без неё? – как с ней справляется герой. В том числе и просто проблемы могут быть, разные…

Ну и какие у Андрея Петровича Маревина проблемы? Писательский блок – несомненно. Ещё – Проталины, которые угрожают городу. Так они вообще-то всему миру угрожают! Получается, на такой угрозе образ героя сильно-то и не высветить… В результате протагонист и оказывается каким-то двухмерным… В ином рассказе о главном герое больше узнаёшь. Сокровенное иногда что-то. А тут роман – и перед нами только писатель, писатель и больше ничего. Н-да, неувязочка… В теории всё проще.

Думаю, для подтверждения, что впечатления остались двоякие, высказанного и достаточно.