- Жил когда-то в местечке бедный человек Бонця. Беднее его не было никого, хоть работал он с утра до вечера. На все руки мастером был. Но как говорится, дер далэс файфт ба аид ин алэ винкелах (был он бедный, как церковная крыса)! И туда нада копейка и сюда. Десять детей в доме, тесть больной, а теща совсем ходить не может. Да и жена кашлем по ночам исходит. Все на Бонце: и дом, и дети, и хозяйство. И все беды, что в еврейском местечке из дома в дом гуляют, у него подольше задерживаются. Но никогда Бонця на жизнь не жаловался. Главное, говорил, чтобы хуже не было, а лучше видно не про меня! Только хуже б не было! - каждый день молился. Долго ли, коротко ли тянул свою телегу, но пришел его час и предстал он перед Б-гом. Стоит у светлого Дома огромная очередь и Бонця в конце стал. Только не успел стать, как подлетели к нему ангелы:Нет для тебя в этом мире очереди! Хватит, - говорят ему - в той жизни настоялся.Но и здесь Бонця замахал руками: не привык он так,: привык всегда всем уступать. И отлетели от него ангелы, и простоял он в очереди до самого конца. Не вперед продвигался, а назад, все его обходили да посмеивались. Когда он в зал вошел, никого уже позади не было. Стал на пороге Бонця, руки по швам вытянул, как солдат перед генералом, и ждет судьбы. Посмотрел на него Б-г и сказал: - Много я видал на своем веку людей, но такого безгрешного, как ты Бонця, не встречал. Никого ты в жизни не обидил, тебя все обижали. Ничего ты плохого в жизни не сделал, тебе все делали. А ты все терпел. Ни разу не возроптал. Никогда ты о себе не думал, все о других. А теперь я о тебе решил подумать: любое твое желание исполню!- Прости меня, Готуню, - сказал Бонця и глаза к полу опустил. - Если ты хочешь, чтобы я счастливый был, сделай так, чтобы моя Хая-Двойра по ночам не кашляла, чтоб болезнь ее прошла, чтоб мой младшенький Менделе ходить научился, а то третий год, а он все ногами мучается, и чтоб Хавочка жениха, наконец, нашла, и чтоб Цырул платье заимела, а то все в обносках ходит, и чтоб Срулик смог в Валожин в ешиву поехать учиться: голова у него, что у ребе, а денег у нас на учебу нет, и чтоб старший Нохэмка перестал батрачить у ребе Пинхуса: извел его хозяин, - всех детей вспомнил Бонця и про мишпоху не забыл: - И чтобы у тестя болезни прошли, и чтобы теща на спину не жаловалась...Еще полчаса Бонця крейвым (родственников) вспоминал, потом шапку снял, стал голову чесать, еще вспоминать. Зашикали на него ангелы, как так, перед Б-гом шапку снял, но Б-г погрозил им пальцем:- Ша, Бонця думает!А Бонця еще ниже голову опустил, руки к груди прижал:- Прости, Готуню! Чуть не забылся! Век бы себе не простил,если бы не вспомнил! Другу моему помоги, Даниловичу! Он не аид, но лучший друг у меня. Вместе с ним и в радости и в беде были. Не раз выручали друг друга. Полгода назад он от свояков возвращался, через лес ехал, так на него господские лесорубы дерево свалили. Еще сейчас не отошел. Дай ему, Готуню, здоровье!- Хорошо! - сказал Б-г и, ласково улыбнувшис, спросил: - А теперь, Бонця, ты всех вспомнил?- Всех, - кивнул Бонця.Б-г хитровато посмотрел на ангелов и сказал:- И здесь ты ухитрился про всех думать, а не про себя! А что ты для себя хочешь сейчас? Бонця смущенно посмотрел на Б-га и тихо, едва слышно сказал:- Мне бы сейчас бульбу и зувермилх ( бульба - по-белорусски - картошка, зувермилх на идиш - кислое молоко)! И больше мне, Готуню, ничего не надо.Б-г улыбнулся, кивнул головой и перед Бонцем возник стол, а на нем пышащая жаром картошка и горлачик с кислым молоком.Бонця как марципан, поднес ко рту картошку и с таким аппетитом втянул в себя молоко, что даже у Б-га потекли слюки, не говоря про ангелов. И Б-г удивленно спросил:- Бонця, ты каждый день ел такую же картошку и пил такое же молоко. И никогда у тебя не было от этого блюда такого восторга? Что с тобой сегодня?- А сегодня я впервые ем, не зная забот! - ответил Бонця, не выпуская из рук горлачик. - Ты же все мои заботы уладил, Готуню! А разве есть на свете счастье большее, чем кушать, зная, что всем твоим хорошо!