>>Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не
>>получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с
>>этой мыслью мне легче уйти из жизни.
>>
>>Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы
>>ворвались в город. В городском саду радио передавало последние
>>известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась
>>послушать. Дикторша читала
по-украински статью о боях. Я услышала
>>отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди.
>>
>>Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: - Немцы прорвались!
>>Я сказала: - Не сейте панику.
>>
>>Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: - Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли.
>>
>>Словом, это были немцы.
>>
>>Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила -- что будет со
всеми, то будет и со мной.
>>
>>Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне
>>страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб,глаза. А я потом подумала -- ведь счастье, что ты в безопасности.
>>
>>Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна. Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: << Juden kaputt !>>
>>
>>А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: - Слава Богу, жидам конец.
>>
>>Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости,
>>рассказывала мне о внуках. Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет,
>>Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко
>>мне и сказала: - Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в вашу
комнату.
>>-
Хорошо, я тогда перееду в вашу.
>>- Нет, вы переберетесь в каморку за кухней.
>>
>>Я отказалась, там ни окна,ни печки. Я пошла в поликлинику, а когда
>>вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: - Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку.
>>
>>Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и
>>тихий человек, бухгалтер в Укопспилке. - Вы вне закона, -- сказала она
>>таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня
весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках.
>>
>>А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: - Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву.
>>
>>Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: - Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет. И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не
знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить.
>>
>>Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные,
>>безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда
>>спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: <<Он наша гордость>>. А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, -- он на собрании в комендатуре говорил: <<Воздух очистился, не пахнет
чесноком>>. Зачем ему это -- ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было...
>>Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие
>>отказались. И, знаешь, в моём сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из <<Союза Михаила Архангела>>. А здесь я увидела, -- те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А тёмные люди из пригорода ходят грабить,
захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями.
>>
>>Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех
>>безумные, люди, как в бреду. Появилось странное выражение:
>><<перепрятывать вещи>>. Кажется, что у соседа надежней. Перепрятывание вещей напоминает мне игру.
>>
>>Вскоре объявили о переселении
евреев,
разрешили взять с собой 15
>>килограммов вещей. На стенах домов висели жёлтенькие объявленьица:
>><<Всем жидам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года>>. Не переселившимся --расстрел.
>>
>>Ну вот, Витенька, собралась и я. Взяла я с собой подушку, немного
>>белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две
>>тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов
>>медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди
>>Давида, и ту, где ты с
папой снят, томик Пушкина, томик Мопассана, где
>><< One vie >>, словарик, взяла Чехова, где <<Скучная история>> и
>><<Архиерей>>, -- вот и, оказалось, заполнила всю свою корзинку.
>>Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью
>>проплакала, теперь уж скажу тебе, о своем одиночестве. Простилась с
>>домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с
>>соседями.
>>Странно устроены некоторые
люди. Две соседки при мне стали спорить о
>>том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними
>>прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны
>>ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней -- и мне
>>обещали.
>>
>>Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, -- последний вечер как-то
>>особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее
>>отношение к старой жидовке.
>>Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого
>>города, неожиданно пришел мой
пациент Щукин, угрюмый и, как мне
>>казалось, чёрствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста
>>рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде.
>>Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До
>>войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с
>>отзывчивой, чистой душой, -- я назвала бы десятки имен, но не его.
>>
>>Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя
>>человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может
относиться
>>по-человечески.
>>
>>Он рассказал мне -- в городской типографии печатается приказ: Евреям
>>запрещено ходить по тротуарам. Они должны носить на груди жёлтую лату
>>в виде шестиконечной звезды. Они не имеют права пользоваться
>>транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается
>>покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи,
>>исключая картошку. Покупки на базаре разрешается делать только после
>>шести часов вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город
>>будет обнесён
колючей проволокой, и выход за проволоку запрещён, можно
>>только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в
>>русском доме хозяину -- расстрел, как за укрытие партизана.
>>
>>Тесть Щукина, старик-крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова
>>и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами
>>погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и
>>дикие крики, ни один человек не вернулся. А немцы, стоявшие на
>>квартире у тестя, пришли поздно вечером -- пьяные, и ещё пили до
утра,
>>пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не
>>знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей и нас судьбы?
>>Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по
>>городу, в котором проработала 20 лет.
>>Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на
>>Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица
>>стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки.
>>Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой
>>человек нёс на
руках старуху, а за ним шли жена и дети, нагруженные
>>узлами. Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шёл в пальто с меховым воротником, а по лицу его тёк пот. Поразил меня один
>>молодой человек, он шёл без вещей, подняв голову, держа перед собой
>>раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом. Но сколько рядом было
>>безумных, полных ужаса.
>>
>>Шли мы по мостовой, а на тротуарах стояли люди и смотрели. Одно время
>>я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над
>>Гордоном в зимнем пальто
смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не
>>смешон. Видела много знакомых лиц. Одни слегка кивали мне, прощаясь,
>>другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не
>>было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела
>>заплаканные глаза.
>>
>>Я посмотрела-- две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в тёплых
>>платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые
>>кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских
>>рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и
солнце
>>отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи. У входа в
>>гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у
>>проволочного заграждения, где мы будем встречаться.
>>
>>Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что
>>почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало
>>легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет.
>>Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь,
>>ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди
смотрят мне в
>>глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать,
>>поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу
>>эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а
>>несчастным человеком. От этого мне стало легче. Я поселилась вместе со
>>своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из
>>двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет
>>двенадцати. Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные
>>большие глаза; его зовут Юра, а я
раза два называла его Витей, и он
>>меня поправлял: <<Я Юра, а не Витя>>.
>>
>>Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят восемь лет
>>полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью
>>внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому
>>своему успеху, как молодожён. Вчера он развешивал коврики. <<Ничего,
>>ничего, все переживём, -- повторяет он. -- Главное, запастись
>>продуктами и дровами>>. Он сказал мне, что в гетто следует устроить
>>школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки
французского языка и
>>платить за урок тарелкой супа. Я согласилась.
>>
>>Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: <<Всё погибло, мы
>>погибли>>. Но при этом следит, чтобы её старшая дочь Люба, доброе и
>>милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А
>>младшая, любимица матери, Аля -- истинное исчадие ада: властная,
>>подозрительная, скупая; она кричит на отца, на сестру. Перед войной
>>она приехала погостить из Москвы и застряла.
>>
>>Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорят о
богатстве
>>евреев и о том, что у них всегда накоплено на чёрный день, посмотрели
>>на наш Старый город. Вот он и пришёл, чёрный день, чернее не бывает.
>>
>>Ведь в Старом городе не только переселённые с 15 килограммами багажа,
>>здесь всегда жили ремесленники, старики, рабочие, санитарки. В какой
>>ужасной тесноте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти
>>полуразваленные, вросшие в землю хибарки.
>>
>>Витенька, здесь я вижу много плохих людей -- жадных, трусливых,
>>хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один
страшный человек,
>>Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка. Он носит
>>повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах,
>>пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам
>>вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его -- рослый,
>>красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже жёлтая звезда,
>>пришитая к его пиджаку, выглядит, как жёлтая хризантема.
>>
>>Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя
>>еврейкой. С детских лет я росла в среде русских
подруг, я любила
>>больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала
>>вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была
>><<Дядя Ваня>> со Станиславским.
>>
>>А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша
>>семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: <<Не
>>поеду никуда из России, лучше утоплюсь>>. И не уехала. А вот в эти
>>ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она
напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок. Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные.
>>Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней -- глаукомы,
>>катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям, -- в глазах я
>>вижу лишь отражение души.
>>
>>Хорошей души, Витенька! Печальной и доброй, усмехающейся и обречённой, побеждённой насилием и в то же время торжествующей над насилием.
>>Сильной, Витя, души! Если бы ты слышал, с каким вниманием
старики и
>>старухи расспрашивают меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди,
>>которым я ни на что не жалуюсь, люди, чьё положение ужасней моего.
>>Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли.
>>
>>Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий
>>пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и
>>говорит: <<Ну, ну, доктор, я вас прошу>>, у меня слёзы выступают на
>>глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу
>>словами передать тебе это.
>>
>>Я
не
хочу утешать тебя тем, что легко жила это время. Ты удивляйся,
>>как моё сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я
>>голодала, я за все это время ни разу не была голодна. И ещё -- я не
>>чувствовала себя одинокой. Что сказать тебе о людях, Витя? Люди
>>поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все
>>переживают одну судьбу. Но, представь себе, если во время грозы
>>большинство старается спрятаться от ливня, это ещё не значит, что все
>>люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему...
>>
>>Доктор
Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока
>>война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма,
>>тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит
>>кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду.
>>
>>Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более что я ем мало и приношу
>>продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне
>>неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем
>>меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше.
>>
>>Беднота,
жестянщики, портняги, обречённые на гибель, куда благородней,
>>шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты.
>>Молоденькие учительницы, чудик-старый учитель и шахматист Шпильберг,
>>тихие библиотекарши, инженер Рейвич, который беспомощней ребенка, но
>>мечтает вооружить гетто самодельными гранатами -- что за чудные,
>>непрактичные, милые, грустные и добрые люди.
>>
>>Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она
>>бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как
>>будто
впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто
>>так оно есть. И я подчинилась этому закону.
>>
>>Здесь пришли две женщины из местечка и рассказывают то же, что
>>рассказывал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не
>>щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут
>>несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем
>>через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и
>>расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города
>>вырастают
эти еврейские курганы.
>>
>>В соседнем доме живёт девушка из Польши. Она рассказывает, что там
>>убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи
>>сохранились лишь в нескольких гетто -- в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И
>>когда я всё это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас
>>здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской
>>пуще, а для убоя. По плану дойдёт и до нас очередь через неделю, две.
>>Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю:
>><<Если будете
систематически промывать лекарством глаза, то через
>>две-три недели выздоровеете>>. Я наблюдаю старика, которому можно
>>будет через полгода-год снять катаракту.
>>
>>Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному
>>произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые,
>>развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди
>>подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день.
>>
>>Вот так оно происходит -- люди продолжают жить. У нас тут даже
>>недавно была
свадьба.
>>
>>Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает,
>>что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг
>>рождается слух, что советское правительство и Черчилль предъявили
>>немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают,
>>что евреев будут обменивать на немецких военнопленных.
>>Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий,
>>и все события, смысл их, причина, всегда одни -- спасение евреев.
>>Какое богатство надежды!
>>
>>А источник этих надежд
один -- жизненный инстинкт, без всякой логики
>>сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа.
>>И вот смотрю и не верю: неужели все мы -- приговорённые, ждущие казни?
>>Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники -- . все работают.
>>Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома.
>>Сохнет белье, идёт стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в
>>школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят. Старик
>>Шпильберг отдал в переплёт несколько книг. Аля Шперлинг занимается
по
>>утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки,
>>ссорится с отцом, требует себе какие-то два летних отреза.
>>
>>И я с утра до ночи занята -- хожу к больным, даю уроки, штопаю,
>>стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю
>>рассказы о карах, обрушившихся на евреев. Знакомую, жену
>>юрисконсульта, избили до потери сознания за покупку утиного яйца для
>>ребенка. Мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он
>>пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся
мяч.
>>
>>А потом снова слухи, слухи, слухи. Вот и не слухи. Сегодня немцы
>>угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и
>>некоторые люди радовались -- сумеют принести немного картошки для
>>родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь. Ночь в гетто --
>>особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить
>>мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но и мать должна
>>говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама -- сильный
>>человек. Я -- слабая. Я боюсь боли и трушу,
садясь в зубоврачебное
>>кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты. Старухой я боялась
>>болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать,
>>сделаюсь обузой для тебя и ты мне дашь это почувствовать. Я боялась
>>войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого
>>леденеет сердце. Меня ждёт гибель. Мне хочется звать тебя на помощь.
>>Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуты
>>слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты,
>>умный, сильный, прикрыл
её, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я
>>и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила,
>>или бессмысленная надежда удерживают меня. Но хватит. Я засыпаю и вижу
>>сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня ночью
>>видела во сне Сашеньку Шапошникову, когда вместе жили в Париже. Но
>>тебя ни разу не видела во сне, хотя всегда думаю о тебе, даже в минуты
>>ужасного волнения. Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю,
>>что на нашей земле немцы, я прокажённая, и мне кажется, что я
не
>>проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон. Но проходит несколько
>>минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к
>>колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы
>>проломили голову старику.
>>Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному.
>>Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожжённым
>>глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью
>>пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался
>>повреждён несильно,
я сумела приостановить нагноение. Он много
>>рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навёл на меня тоску. Хочет
>>отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей,
>>один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с
>>ними! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот
>>и я участвую в войне с фашизмом. Ему принесли картошки, хлеба, фасоли,
>>а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки.
>>
>>Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую
>>знакомую
достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки.
>>Ночью Аля уйдёт.
>>
>>И сегодня мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды
>>гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в
>>четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку.
>>
>>Запомни, Витя, это название, там ты найдёшь братскую могилу, где
>>будет лежать твоя мать.
>>
>>Даже Шперлинг понял всё, весь день бледен, губы дрожат, растерянно
>>спрашивает меня: <<Есть ли надежда, что специалистов оставят
в
>>живых?>> Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших
>>портных, сапожников и врачей не подвергли казни. И всё же вечером
>>Шперлинг позвал старика-печника, и тот сделал тайник в стене для муки
>>и соли.
>>И я вечером с Юрой читала << Lettres de mon moulin >>. Помнишь, мы
>>читали вслух мой любимый рассказ << Les vieux >> и переглянулись с
>>тобой, рассмеялись, и у обоих слёзы были на глазах. Потом я задала Юре
>>уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было,
>>когда я смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы,
>>записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики.
>>
>>И сколько этих детей: чудные глаза, тёмные кудрявые волосы, среди них
>>есть, наверное, будущие учёные, физики, медицинские
профессора,
>>музыканты, может
быть, поэты. Я смотрю, как они бегут по утрам в
>>школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А
>>иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не
>>веселей, а ужас охватывает. Говорят, что дети наше будущее, но что
>>скажешь об этих детях? Им не стать музыкантами, сапожниками,
>>закройщиками.
>>
>>И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир
>>бородатых озабоченных папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников, гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок,
субботних праздников уйдет навек в землю. И после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки.
>>
>>Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что
>>его жена ночью плакала, причитала: <<Они и шьют, и сапожники, и кожу
>>выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это
>>будет, когда их всех поубивают?>>
>>И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет:
>><<Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер
>>его старуха
сидела на скамейке, а возле неё играли дети>>.
>>А второй собеседник скажет: <<А вон под той старой грушей-кислицей
>>обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил
>>глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с
>>книжкой>>. Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по
>>лицам, все почувствовали, что приближается срок. Витенька, я хочу
>>сказать тебе... нет, не то, не то.
>>
>>Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и
>>передам своему другу. Это письмо
нелегко оборвать, оно -- мой
>>последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу
>>от тебя, ты уж никогда не узнаешь о последних моих часах. Это наше
>>самое последнее расставание.
>>
>>Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и
>>всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою
>>детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твоё первое письмо,
>>первый школьный день. Всё, всё вспоминала от первых дней твоей жизни
>>до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30
июня.
>>
>>Я закрывала глаза, и мне казалось -- ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня -- пусть ужасная судьба минет тебя.
>>
>>Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь
>>никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу
>>тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой,
>>почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, -- как Витя
>>удивится, узнав, что мама его делала ошибки,
безумствовала, ревновала,
>>что её ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба --
>>закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось,
>>что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила.
>>Думала, что любовь даёт мне право быть с тобой на старости.
>>
>>Ну, enfin ... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает
>>тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня.
>>
>>С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти
>>страницы, и
мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного
>>страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли
>>человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе? Целую тебя,
>>твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день
>>горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.
>>
>>Витенька...
>>Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе.
>>Живи, живи, живи вечно...
>>
>>Мама.
>>
>>
>>Ну кому, скажи мне, это перешлёшь?
>>Всё равно не будет толку ни на грош!
>>Лондону, Берлину, Лодзю и Орлу
>>Наплевать на маму, что ушла в золу.
>>
>>Наплевать на деток с чернотой в глазах
>>Что в обнимку с мамой полегли во рвах...
>>Дырочка в затылке, рот забит песком..
>>Зато меньше стало «пахнуть чесноком»!
>>
>>Жили мирно, тихо – не разлей вода
>>А подпёрло лихо – бей его, жида!
>>Правда ты с ним в детстве
бегал
босиком...
>>..Но зато не будет «пахнуть чесноком»!
>>
>>Ну, лечила деток, чистенько жила
>>Грамоте учила, денег не брала
>>А теперь к траншее гонят их пешком...
>>Наконец не будет «пахнуть чесноком»!
>>
>>И опять в Европе толпы глотки рвут:
>>И клянут «пархатых», что ещё живут
>>Есть земли кусочек, но ревёт орда:
>>Всех евреев кончить – раз и навсегда!
>>
>>Нет, товарищ
Гроссман, не
тупи перо!
>>Пусть евреев детки выучат урок:
>>Кто полезет - в землю закатать катком
>>Чтоб на их могилах ПАХЛО ЧЕСНОКОМ