Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Георгий Владимирович Иванов (1894 - 1958)
[показать]Георгий Иванов – это легенда русского зарубежья, и если судить по отзывам, то личность чрезвычайно противоречивая. Одни называют его ничтожным снобом и эпигоном, что он пишет лживые мемуары, и место его на свалке. Другие возносят его на пьедестал, его мемуары считают достоверными на редкость, а что касается поэзии, то утверждают, что только прочитав его стихотворения, понимаешь ограниченность таланта Ходасевича и даже Александра Блока!
Иванов Георгий. Фото, 1914
Кто же такой Иванов, считавший, что дело поэта - создать кусочек вечности ценой гибели всего временного, пусть даже ценой собственной гибели.
Много страниц посвятила Георгию Иванову его жена - Ирина Одоевцева - в мемуарах «На берегу Сены».
«Если бы меня спросили, кого из встреченных в моей жизни людей, я считаю самым замечательным, мне было бы трудно ответить - слишком их много было. Но я твёрдо знаю. что Георгий Иванов был одним из самых замечательных из них. В нём было что-то особенное, не поддающееся определению, почти таинственное, что-то, не нахожу другого определения от четвёртого измерения. Мне он часто казался не только странным, но даже загадочным, и я, несмотря на нашу душевную и умственную близость, становилась в тупик, не в состоянии понять его, до того он был сложен и многогранен. В нём уживались самые противоположные, взаимо-уничтожающие достоинства и недостатки. Он был очень добр, но часто мог производить впечатление злого и даже ядовитого из-за насмешливого отношения к окружающим и своего «убийственного остроумия». Гумилёв советовал мне, когда я ещё только мечтала о поэтической карьере: «Постарайтесь понравиться Георгию Иванову. Он губит репутацию одним своим метким замечанием, пристающим раз и навсегда, как ярлык».
Несмотря на не любовь писать биографии, Одоевцева, тем не менее, пишет его биографию для того, чтобы была понятна их жизнь, которая по её словам «мало походила на то, что принято называть супружеской жизнью. Мне казалось, что мы живём на пороге в иной мир, в который Георгий Иванов иногда приоткрывает дверь». Семейная жизнь их продолжалась с 1921 по 1958 - год смерти Иванова.
Отец Иванова – военный родом из полоцких дворян, мать - баронесса Вера Бир-Брау-Браурер фон Берштейн происходила из древнего голландского рода. Неожиданное завещание сестры отца Георгия Иванова сделало семью весьма богатой, что позволило его матери блистать в свете, а Юрочке провести счастливое детство с боготворящим его отцом, который подарил ему даже остров на самом большом пруду в имении Студёнки с выстроенной для него крепостью. Георгий рос впечатлительным ребёнком, у которого рано развились художественные вкусы. После разразившегося несчастья, когда полностью сгорела их усадьба, семья перебралась в Петербург, где отец пытался спасти оставшиеся крохи своего состояния. Однако несчастья преследовали его. В итоге отец Георгия Иванова симулировал несчастный случай, выбросившись из поезда, предварительно застраховавшись на крупную сумму, чтобы по возможности обеспечить свою семью. Эту тайну Георгий Иванов хранил много лет, рассказав о ней Одоевцевой после нескольких лет совместной жизни уже за границей. Мальчик так переживал смерть отца, что решил уйти к нему на небо, просидев всю ночь раздетым перед открытым окном, и заболел тяжелейшим воспалением лёгких. После нескольких дней беспамятства он пришёл в себя, однако у него осталось впечатление, что он новый Юра, а тот умер. «Знаешь, - говорил Георгий Иванов (Одоевцевой), - я уверен, что если бы у меня не было воспаления лёгких, я бы не перенёс смерть отца. Я бы зачах от горя, от тоски по нём». Вскоре Георгия отдали в кадетский корпус.
Георгий Иванов пережил несколько сильных увлечений. Он хорошо рисовал в младших классах и учитель рисования пророчил ему карьеру художника. Вслед за этим началось увлечение химией, которые чуть не окончились бедой. Он решил приготовить царскую водку во время каникул, в спальне у сестры При нагреве жидкостей произошёл сильный взрыв, разбилось зеркало и сгорел купленный сестрой дорогой ковёр. Но она его не ругала, обрадовавшись тому, что брат не пострадал. Правда, после этого ключ от химического кабинета был у Георгия отобран.
Третье увлечение – поэзия, Георгий Иванов пронес его через всю жизнь, войдя поэтом в историю русской, вернее всемирной литературы. Он хорошо писал сочинения в корпусе, но совершенно не мог запоминать стихи наизусть. Однажды Георгию было задано стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу». Но он никак не мог сосредоточиться, несколько раз прочитал его, затыкая уши, потом отбросил том. «Ночью, он проснулся в каком-то необычайном волнении чего с ним никогда не случалось. Ему показалось, что кто-то над ухом произнес:
В небесах торжественно и чудно
Спит земля в сиянье голубом…
И почудилось Георгию, что потолок раздвинулся, и он действительно увидел землю в голубом сиянии луны. Так началось увлечение поэзией, он начал сочинять стихи.
Когда вышел перывый поэтический сборник «Отплытие на остров Цитеру», Георгий Иванов был принят в Цех поэтов. Его пригласили посетить «Бродячую собаку», где должна была состояться встреча с Гумилёвым. Георгий Иванов долго ждал, однако он не приходил. Когда Иванов решил уйти «дверь растворилась перед вступившими в «Собаку» Гумилёвым и Ахматовой», которая была в голубом платье, но без ложно классической шали, воспетой поэтами. О, женщины! Ирина Одоевцева не могла удержаться от замечания, что ложно-классическая шаль – всего лишь бабий платок, набивной чёрный в красные розы, купленный Гумилевым за три рубля.
Иванов дрожал от страха и смущения, Гумилев, уставивившийся на него «своим косоглазым взглядом», … «вдруг рассмеялся и свистнул: Я знал, что вы молоды, но всё же не до того! Георгий Иванов совсем растерялся, но тут Ахматова протянула ему с улыбкой, как спасательный круг, свою узкую руку.
- Не робейте, не смущайтесь. Это так быстро проходит. И как это грустно. Ведь юность лучшее время жизни. Потом, знаю по опыту, жалеть будет. А сейчас садитесь рядом со мной и не смущайтесь.
Гумилёв позже предостерёг Иванова от блестящего по тем временам предложения Алексея Суворина печататься в его «Новом времени «с окладом шесть тысяч в год и построчным гонораром: «С ума ты спятил Жоржик. Беги скорей откажись. Ведь ты навсегда опозоришь себя – нигде тебя ни печатать, ни принимать не будут. Крышка!» Так Иванов и не стал «нововременским молодцом», чем-то вроде прокажённого.
Мы из каменных глыб создаем города,
Любим ясные мысли и точные числа,
И душе неприятно и странно, когда
Тянет ветер унылую песню без смысла.
Или море шумит. Ни надежда, ни страсть,
Все, что дорого нам, в них не сыщет ответа.
Если ты человек — отрицай эту власть,
Подчини этот хор вдохновенью поэта.
И пора бы понять, что поэт не Орфей,
На пустом побережья вздыхавший о тени,
А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей
На залитой искусственным светом арене.
Позже в воспоминаниях о Сергее Есенине Георгий Иванов напишет о том, как Есенин в 1916 был принят и обласкан императрицей, высочайше соизволившей ему посвятить ей сборник стихов «Голубень», что молодой поэт и сделал. В «Петербургских зимах» Георгий Иванов напишет: «Книга Есенина «Голубень» вышла уже после Февральской революции. Посвящение государыне Есенин успел снять. Некоторые букинисты в Петербурге и Москве сумели, однако, раздобыть несколько корректурных оттисков «Голубня» с роковым «Благоговейно посвящаю…» В магазине Соловьёва такой экземпляр с пометкой «чрезвычайно курьёзно» значился в каталоге редких книг. … Не произойди революции, двери большинства издательств России, притом самых богатых и влиятельных, были бы для Есенина навсегда закрыты. Таких преступлений как «монархические чувства русская либеральная общественность не прощала».
Георгий Иванов в этот период женился на милой француженке, с которой он познакомился у Георгия Адамовича. Брак, безумие которого Иванов вскоре понял, был недолгим, и Габриель с маленькой дочерью и со своим отцом уехала во Францию.
Незадолго до трагической смерти Гумилёва Иванов восстановил Цех поэтов, добавив в название слово Второй. После расстрела Гумилёва Георгий Иванов возглавил его.
Ирина Одоевцева. Портрет работы Юрия Аненкова
Говоря о совместной жизни с Ивановым, Ирина Одоевцева приводит два его эпитета от «баловня судьбы» до «поэта – maudit» - проклятого поэта, как называли Иванова в последние годы его эмигрантской жизни, начиная с сорок восьмого года. В Воспоминаниях она писала: «… все удары, сыпавшиеся на нас постоянно, падали на меня, а не на него. И всю жизнь он жил, никогда и нигде не работая, а писл только, когда хотел. Впрочем, хотелось ему это довольно редко, хотя и в «Современных записках» и в «Последних новостях» и в «Днях» он был желанный гость. Он считал, что журналистская работа вредит поэту, а он прежде всего считал себя поэтом. К тому же, он был безгранично ленив, а проза, не в пример стихам, давалась ему с с трудом, даже когда он был всецело увлечён своей темой.»
Ирина Одоевцева писала, что жили они безбедно на пенсию, выплачиваемую её отцом, владевшим в Риге доходным домом, а после его смерти в 1932 – даже богато на полученное от него наследство. Во время войны они жили в Биаррице, устраивая приёмы, в том числе и для иностранных офицеров. Газета со светской хроникой, где чета Ивановых была сфотографирована с английскими офицерами, попала в Париж, и Адамович решил, что Ивановы принимают немецкий генералитет, после чего вся эмиграция отвернулась от них, включая и друга их семьи – Керенского. Несчастья посыпались на них, Латвия была присоединена к России, немцы реквизировали их дом под Биаррицем, потом его разбомбили, а у Одоевцевой украли купленное на чёрный день золото. Началась эра «позолоченной бедности».
В 1945 в дни Победы они съездили в Париж, где весело провели время. Этому дню Иванов посвятил своё стихотворение:
НА ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА РУССКИМИ
Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала -
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.
Сияет солнце, вьётся знамя,
И те же вещие слова:
"Ребята, не Москва ль за нами?"
Нет, много больше, чем Москва!
Май 1945
Ирина Одоевцева так воспринимала переселение старческий дом. «Мы начали хлопотать о старческом доме, где не совсем подходили по возрасту. Нам пришлось пойти на общий осмотр. Георгий Иванов тянул меня назад: всё равно не примут. Но мы прошли. Это был очаровательный городок. Наш дом был окружён пышным садом с розами и соловьями. Мы могли, наконец, вздохнуть спокойно. Но от всего пережитого у Георгия Иванова поднялось давление, хотя сердце [444x640]было здоровым. Мы хотели переехать под Париж, но из Ганьи, несмотря на врачебное свидетельство, нам ответили что Георгий Иванов просто скучает по прежнему окружению, они не могут нас принять. Никто нас не поддержал и не помог ему, чего он никак не мог пережить. Давление всё повышалось, стало сдавливать сердце… Через три года он умер на больничной койке, чего всегда боялся…»
Берберова в воспоминаниях приводит два письма Георгия Иванова к ней перед её отъездом в Америку. В первом Иванов сожалеет о том, что их знакомство было цепью недоразумений, не по её вине. Берберова была женой Владислава Ходасевича, с которым у Георгия Иванова был серьёзный конфликт, после чего Ходасевич даже перестал писать стихи. Но к моменту написания письма Берберова с Ходасевичем уже рассталась. «Чего там ломаться, - пишет Иванов, - Вы, любя мои стихи (что мне очень дорого) считали меня большой сволочью. Как всё в жизни – Вы правы и неправы. Дело в том, что «про себя» я не совсем то, да же совсем не то, каким «реализуюсь в своих поступках. Но Это уже Достоевщина. До свидания. Не поминайте лихом».
http://historydoc.edu.ru/catalog.asp?cat_ob_no=14532&ob_no=17323&rt=&p
Я слышу — история и человечество,
Я слышу — изгнание или отечество.
Я в книгах читаю — добро, лицемерие,
Надежда, отчаянье, вера, неверие.
И вижу огромное, страшное, нежное,
Насквозь ледяное, навек безнадежное.
И вижу беспамятство или мучение,
Где все, навсегда потеряло значение.
И вижу, — вне времени и расстояния, -
Над бедной землей неземное сияние.