Это цитата сообщения Sergey1958 Оригинальное сообщение

ПОДЗАБЫТЫЕ ИМЕНА

[показать]11декабря 1925г. родился Вадим Попов
Участник Великой Отечественной войны.
Был репрессирован по политической статье в 1949 году,
будучи студентом. В заключении находился до 1956 года.
Стихи публиковались в сборниках и периодике
Перед кончиной был принят в Союз писателей СССР.

ГРЕНАДА - КОЛЫМА

Семью он покинул,
ушел воевать,
чтоб землю в Гренаде
крестьянам отдать.

Вернулся из тех
романтических мест
и вскоре, бедняга,
попал под арест.

Спросил его опер:
— Скажи, на хрена
сдалась тебе, как ее,
эта Грена ?

Бледнел он, как снег,
и краснел, как пион,
а опер орал:
— Ты немецкий шпион!

Судьбы колесо
чуть не сбило с ума.
Решило ОСО:
десять лет, Колыма.

Он мыл золотишко,
слезы не тая,
и пел, как мальчишка:
— Гренада моя!

Почти Эльдорадо —
тут золота тьма.
Гренада, Гренада,
моя Колыма!

Повыпали зубы
средь каторжной мглы,
и мертвые губы
шепнули:
Колы...
--------------------------


Какая там поэзия, в окопе,
в те годы я прочувствовал сполна,
когда на Запад топал по Европе
и об руку со мною шла война.

Когда я падал от недосыпанья
и по неделе не снимал сапог,
когда кругом — кровавое купанье, —
не до стихов мне было, видит бог!

Когда мы через слово матом гнули,
кляня войну и гнусное житье,
и нас одолевали вши и пули,
а по ночам — окопов тех рытье.

Они, как удушающие путы,
и по сей день мне стискивают грудь.
Хватило бы от Вены до Калькутты,
когда бы в нить одну их протянуть.

Не до стихов нам было, не до песен.
Нам надо было ублажать войну.
И был наш мир в окопе зол и тесен —
его еще не раз я прокляну!
-------------------------
ЛАГЕРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ.

Подогретый общим интересом,
На грядущий неспокойный сон
Нам читает лекции профессор -
Он теперь зэка Эфроимсон.

Где читать, на кафедре, в сарае ль,
Или где-нибудь на Бобкин-стрит...
Отпусти такого – он в Израиль
Непременно лыжи навострит!

В деле вывод сам собою вытек:
Заклеймен, как явный формалист.
Вообще, «умеет много гитик»,
Вообще, «заядлый сионист»!

Только нам он дорог без протекций,
Разгоняет и тоску и грусть,
Да вдобавок после этих лекций
Гумилева шпарит наизусть.

Мужеством балладным Гумилева
Осветляет мрачность бытия.
Слушают Софианиди Лева,
Отия Пачкория и я.

Пусть друг друга раньше мы не знали
И судьбы хотели бы иной,
Но в своем интернационале
Связаны до прочности цепной.

И сидим на лекциях на этих
Впитывая каждый взгляд и звук.
Нам читает лекции генетик,
Доктор уничтоженных наук.

НОЧЬЮ

Черный удел — тоска.
Узникам воля снится.
Каплями с потолка
плюхаются мокрицы.

Снится от жажды мне:
это капель из крана.
Номер зудит в спине,
словно под коркой рана.

Свой ощущая рок,
вдруг чертыхнется кто-то.
Вечен проклятый срок,
смертью грозит работа.

Снится мой дом опять —
где же ты, где ж ты, где ж ты?
Сроку мне — двадцать пять —
нет никакой надежды.

Лампочек тусклых мрак.
Сердце — в глухих ударах.
Вот он, мой дом — барак,
вот я гнию на нарах...

* * *

В газетах о нас не писали,
молчали о том неспроста
и тайно в прорывы бросали,
в нелегкие эти места.

Но все же не духами строится
индустрии важный редут —
в газете статья: комсомольцы
ударную стройку ведут.

Но разум кипит возмущенный!
И в этой пустынной дыре
воздвиг монумент заключенный,
слова наварив на копре:

«Мы, зэки, вступали на вахту
и мыкали эту беду.
Мы, зэки, построили шахту
в таком-то треклятом году».

ВСТРЕЧА НА ЭТАПЕ

Жизнь моя была как на развилке:
впереди — неведенье. И вот
я — в тюрьме, в свердловской пересылке.
Шел январь, пятидесятый год...

Наш этап готовили в дорогу.
Для отправки собирали нас
в камере огромной. И с порога
женщин я увидел в первый раз.

Полтора десятка их там было,
женщин-заключенных молодых...
Сердце сразу горестно заныло,
зрелище ударило под дых!

Не были мы низкими самцами,
просто поклонялись их красе,
а когда не видишь месяцами —
кажутся красавицами все!

Сквозь решетку видим очень четко —
ад бледнеет от подобных мук!
Но хоть разделяла нас решетка —
только не для глаз и не для рук.

Подержали нас бы тут подольше!
Глаз не оторвать — ну хоть умри!
Нас, мужчин, намного было больше,
были вперемежку блатари.

— Погляди-ка, шмары тут что надо!
Ты! Мурёнок! Дай пощупать грудь!
— Негодяи! Выродки вы! Гады!
Чем бы вас по шее садануть!

— Мы — в законе! Сука ты чумная!
В лагере запляшешь на ноже!
— Я увидел, как одна блатная
расстегнула кофточку уже.

Знаю я закон бандитской финки:
если фрайер, то живи, дрожа!
Люди — две неравных половинки,
жизнь для воровства и грабежа.

— Ты! Мурёнок! Ни пера, ни пуха!
— К черту, уркаган мой дорогой! —
А средь женщин — стройная старуха
бровь с презреньем выгнула дугой.

Видно по всему — интеллигентка.
Сколько ты в тюрьме перенесла
издевательств разного оттенка,
щедрой мерой вылитого зла!

— Бабушка! Гражданка! Подойдите! —
никну к разделяющим сетям.
— Вы-то тут за что, за что сидите?
Чем сумели насолить властям?

Слышу: надзиратель там, за дверью,
сбрасывает тяжкие крючки.
У старухи вызвали доверье,
вероятно, всё ж мои очки.

Подала мне сухонькую ручку:
— Пестель — я, — и взгляд ее лучист.
— Это тот, который... — Да, я внучка.
— Это тот, который декабрист?!

— Власть — насилье, как ее ни красьте.
Я свой крест безропотно несу.
Пестели сидят при всякой власти —
зарубите это на носу!

— Бабы! Выходите все с вещами!
Кончился тюремный ваш привал! —
Я склонился — быстро на прощанье
руку Пестель я поцеловал.

Так прошло чудесное мгновенье...
У нее рука — теплей моей.
И чуть легче от прикосновенья
стало мне, а может быть, и ей.

* * *

Выходишь из клети — минуту постой
с шахтёрской уставшей оравой,
прочувствуй, в какой ароматный настой
степные сливаются травы.

Ты целую смену ворочал руду,
а это, увы, не игрушки.
Но ради тебя зажигают звезду
на самом копре, на макушке.

А в шахте руды — целый край непочат,
и хватит её на два срока.
И с болью глядишь ты на вольных девчат —
ещё тебе эта морока!

Лишён ты всего: и желаний, и прав,
но вечно пребудет с тобою
вот этот подарок — дыхание трав,
когда ты идёшь из забоя.

БЫВШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ

О мой следователь эмгебешный!
О полковник мой ненаглядный!
До чего же сегодня безгрешный
и на вид даже очень ладный!

Повстречал я его в антракте
в «Станиславском» на «Царской невесте».
Он тут выдержал свой характер:
задрожал, но застыл на месте.

Оказался полковник Степанов
персональным пенсионером.
На собраниях выступал он,
в гости хаживал к пионерам.

Аккуратны седые височки,
шевелюра — моей лохмаче.
Он зимой отдыхает в Сочи,
в остальное время — на даче.

Сокрушенно разводит руками:
мол, такие были порядки!
Не командовал он полками —
репрессировал по разнарядке.

И терзали нас по Тайшетам,
Магаданам да Джезказганам.
Попадали мы рикошетом
на мучения к уркаганам.

Сколько руд мы добыли, как роботы,
сколько леса срубили на доски!
По великой Руси безропотной
тлеют зеков загубленных кости.
…

Я — УЧАСТНИК ВОЙНЫ

Пребываю в раздумье, в безмолвии странном,
если вдруг называют меня ветераном.

Да, я слышу нередко: былые солдаты
вспоминают охотно сраженья и даты.

Вспоминают в гостях, меж собою судача
«Перед нашей дивизией встала задача...»

Так и мыслят теперь в этом крупном масштабе,
словно сами рождали все замыслы в штабе.

Ветеран — это старый заслуженный воин,
непосредственной драки им опыт освоен.

На войне я ни старым, ни опытным не был,
не был ранен совсем, не отправился в небыль,

я держал под прицелом какой-то участок.
Я — всего лишь участник, всего лишь участник.

О дивизии вам рассказать не смогу я.
Я увидел войну, но не эту — другую,

как вначале совсем воевать не умели,
грязь и кровь на обрезанных полах шинели.

О движенье полков не имел я сужденья,
я не знал о местах своего нахожденья —

где тут Лепель, где Гомель, сумейте — ответьте!
На каком я, на том ли, на этом ли свете?

И по краю судьбы совершая скольженье,
я сегодня — в бою, завтра я — в окруженье.

Послезавтра — не дай бог в плену оказаться
да не стать бы в плену человечьим эрзацем!

Я живым бы оттуда вернулся едва ли,
а родным на меня б аттестат не давали,

а вернулся — исчез бы на десятилетку,
чтоб на небо глядеть через крупную клетку...

Я доволен судьбой и поэтому счастлив:
я — участник войны, я навеки участник.

* * *

Я с годами — спокойней и тише,
словно счастья во мне перебор.
Непрощеным уйду, непростившим,
не решившим трагический спор.

В мире нашем и словно не нашем,
как хозяин и гость — до поры,
и не узнанным и не познавшим
отойду я в иные миры.

И, как будто в печали Изида
об Озирисе плачет во мгле, —
так моя безутешно обида
будет вечно бродить по Земле.

* * *

В то, что радуга есть, не верую.
Мне — проклятьем подземный клад.
Все вокруг меня серое-серое:
серый камень и серый бушлат.

Тишина под землей тоже серая,
жизнь пуглива, как серая мышь,
и в добро я теперь не верую —
зло, что царствует, разве затмишь?

Мне упорно твердят, что, мол, болен я,
потому и судим не судом,
потому недостоин, мол, воли я,
и лечить меня надо трудом.

На сегодня полжизни пройдено,
а свобода моя не видна...
Ах ты, родина, родина, родина,
чем, родимая, ты-то больна?