Забытые имена:
Семен Гудзенко
Семен Гудзенко - один из лучших поэтов военного поколения. Он родился 5 марта 1922 года в Киеве в еврейской семье. Его отец, Пётр Константинович (Кунович) Гудзенко, был инженером; мать, Ольга Исаевна (Исааковна) Гудзенко, - учительницей. В 1939 году поступил в МИФЛИ и переехал в Москву.
В 1941 году добровольцем ушёл на фронт, стал пулемётчиком в Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН). В 1942 году был тяжело ранен в живот осколком мины. После ранения стал корреспондентом во фронтовой газете, освещал осаду и штурм Будапешта, где и встретил День Победы. 14 мая 1945 года был награждён орденом Красной Звезды. Первую книгу стихов выпустил в 1944 году.
Гудзенко открыл как поэта Илья Эренбург. Настоящее имя Гудзенко - Сарио: итальянское имя ему дала мать. Когда его стихи в 1943 году опубликовали, поэт писал матери: «…не пугайся, если встретишь стихи за подписью "Семён Гудзенко", - это я, так как Сарио не очень звучит в связи с Гудзенко. Надеюсь, ты не очень обидишься…».
После войны Семён Гудзенко работал журналистом. В 50-е годы вышли его книги стихов.
Ранение, полученное на фронте, постоянно давало о себе знать. Даже прикованный к больничной койке, медленно и мучительно умирая, поэт продолжал оставаться романтиком и светлым человеком; а когда потерял возможность писать самостоятельно, продолжал сочинять стихи и диктовал их. Он писал:
Мы не от старости умрем, -
от старых ран умрем...
Семён Гудзенко умер 12 февраля 1953 года. Поэту было 30 лет. Остались жена, Лариса Жадова, и 5-летняя дочь. Став вдовой, Лариса выйдет замуж за Константина Симонова. Он вырастит дочь Гудзенко.
Евгений Евтушенко отметил в своей антологии «В начале было Слово»: «был киевлянин, украинский еврей, русский поэт Семён Гудзенко».
Семён Гудзенко. Мое поколение
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.
У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя -
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.
Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, -
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.
Кто вернется - долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье - нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат, -
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.
...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
А когда мы вернемся, - а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, -
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.
1945
