Забытые имена:
Юрий Мандельштам (1908-1943)
Юрий Мандельштам, 1938 г. (из архива внучки поэта Мари Стравинской)
Юрий Владимирович Мандельштам родился 25 сентября 1908 года в Москве. В 1920 году вместе с семьей (отцом, матерью и сестрой Татьяной) уехал из России. После короткого пребывания в Турции семья поселилась в Париже. В 1925 году Мандельштам окончил русскую гимназию, в 1929 — филологический факультет Сорбонны. В том же году, с публикацией стихотворений в первом «Сборнике стихов» Союза Молодых Поэтов и Писателей, получил признание как поэт.
Активно участвовал в литературной жизни, посещал собрания в «Зеленой Лампе», в «Перекрестке», в обществе «Круг». Выступал как критик, много писал о поэтах и прозаиках русской эмиграции — по-русски и по-французски; в 1938 вышел сборник его статей «Искатели». В сентябре 1935 года принял православие, через полтора месяца обвенчался с Людмилой Стравинской, дочерью композитора (брак продлился недолго — в 1938 году Людмила умерла от туберкулеза). В 1939 году после смерти Ходасевича вел критический отдел в газете «Возрождение».
Вечером 10 марта 1942 года, после наступления комендантского часа, пришедшие с проверкой полицейские не обнаружили Мандельштама в квартире — он спустился к приятелю, поэту Игорю Воинову, жившему этажом ниже. На утро следующего дня добровольно явившегося в комендатуру Мандельштама арестовали. Он был отправлен в концлагерь Дранси, затем в лагерь около Орлеана, оттуда снова в Дранси и в конце июля 1943 года — в Польшу. Согласно справке Красного Креста, Юрий Мандельштам умер 18 октября 1943 года в местечке Яворжне.
При жизни поэта вышло три сборника его стихотворений — «Остров» (1930), «Верность» (1932), «Третий час» (1935). Четвертый сборник «Годы», над которым он работал в 1937-1941 гг., вышел посмертно (Париж, «Рифма», 1950) с многочисленными нарушениями авторского замысла.
В 1990 году в Гааге, в серии «Литература русской эмиграции XX века» под общей редакцией Яна Паула Хинрихса, вышло в свет «Собрание стихотворений» Юрия Мандельштама.
* * *
Зачем нужна эта легкость без края
В мире бесчувственном и тяжелом,
И этот отблеск забытого рая,
Когда мне больше не быть веселым?
Зачем нужна эта мерность и точность,
Когда за нею – не счастье свиданья,
А навсегда – неверность, непрочность,
Молчанье, незнанье, расставанье?
Зачем эта грусть, и прелесть, и нежность,
Раз нет у них судьбы и значенья,
А только – жажда и неизбежность,
Бессмысленность, пустота, мученье?
И все же сердце живет невозможным,
Поет, исходит в сладкой истоме, –
Пока не очнешься с дыханьем тревожным,
Как нищий в своем углу на соломе.
* * *
Война! Летят аэропланы,
Смертельной тяжестью нагружены.
Кровавый груз выносят океаны
На гребне каждой гибельной волны.
Незыблемая попрана граница
Несчетными подошвами сапог.
В руках врага изнемогла столица . . .
Но с нами Бог. Но с нами всюду Бог!
* * *
Эта легкость и эта отрада,
Этот сумрачный утренний свет,
Милый друг, разве это награда
За утрату растраченных лет.
Да, мы, точно, когда-то встречались,
Но ведь мы разошлись без труда,
Мы как дети с тобой целовались
И в любви не клялись никогда.
Для чего же ты хочешь заставить
Полюбить нелюбимое мной.
Для чего же ты хочешь исправить
То, что не было нашей виной.
Милый друг, мы давно повзрослели:
Память вечности, горечь минут —
Безразлично. Сорвались качели,
Нас без чувств на земле подберут.
* * *
И вот уже в морозном свете
Я темной улицей иду,
И зимний непокорный ветер
Пророчит нежную беду.
Как будто плачет он и стонет,
Но все верней несет меня
И к цели все вернее гонит,
От легкой нежности храня.
Как будто хочет и не может
Остановить, вернуть назад.
А спутники – друзья, быть может –
О непогоде говорят.
* * *
Так день прошел, веселый, монотонный.
Хрипел однообразный граммофон,
То шарканьем, то пеньем окружен.
Все о любви – и слишком благосклонной,
Все о любви… Так забывают сон.
И только март, пленителен и жалок
Неудержимой щедростью своей,
В цветочных лавках радовал детей
Пучками бледных выцветших фиалок.
* * *
Ну что мне в том, что ветряная мельница
Там на пригорке нас манит во сне?
Ведь все равно ничто не переменится
Здесь, на чужбине, и в моей стране.
И оттого, что у чужого домика,
Который, может быть, похож на мой,
Рыдая, надрывается гармоника,
Я все равно не возвращусь домой.
О, я не меньше чувствую изгнание,
Бездействием не меньше тягощусь,
Храню надежды и воспоминания,
Коплю в душе раскаянье и грусть.
Но отчего неизъяснимо-русское,
Мучительно-родное бытие
Мне иногда напоминает узкое,
Смертельно ранящее лезвие?
* * *
Остановись, воображенье!
На неизвестном этаже
Знакомое преображенье
В молчаньи началось уже.
И в сумраке густом и сером,
Хоть он развеется потом,
Хозяин кажется Бодлером
И кот – мистическим котом.
А ты… Но разве есть сравненье?
Посмею ли с тобою сравнить,
Что память и воображенье
Смогли создать и сохранить.
* * *
Я говорил: конечно, о стихах
И о ночах бессонных, в лихорадке, –
Пока неслышный смех в его глазах
Вставал и бился в радостном припадке.
Куда как грусть скучна! Пора бы знать.
И в чем винить вас? Так известно это:
Мундир военный и пиджак поэта —
Здесь, право, не пристало выбирать.
* * *
Уходят ненужные годы, и памяти нет.
Ты смерти боялась, и музыки ты не любила.
Но в робких объятьях какой-то случайный ответ,
Но в грубых объятьях какой-то ответ находила.
Ты в грубых и робких объятьях спасала от бед
И тело, и душу, дыханье свое и движенье.
Уходят напрасные годы, и памяти нет.
К чему мне мое напряженье, мое вдохновенье?
Оно не изменит, оно не спасет ничего.
Уж если любовь не спасла и не преобразила
Твой голос далекий и отблеск лица твоего…
* * *
Сколько нежности грустной
В безмятежной Савойе!
Реет вздох неискусный
В тишине и покое.
Над полями, в сияньи
Тишины беспредельной,
Реет вздох неподдельный,
Как мечта о свиданьи.
Этой грусти без края
Я значенья не знаю,
Забываю названье
В тишине и сияньи.
Реет легкая птица,
Синий воздух тревожит.
Если что-то свершится…
Но свершиться не может.
Что же, будем мириться
С тишиною и светом
Этой грусти бесцельной,
С этим летом и счастьем
Тишины беспредельной.
* * *
Поля без конца, без предела,
Где ночью рождаются сны,
А днем пролегает несмело
Граница соседней страны,
Где пахнет цветами, и летом,
И сеном, и свежестью рос,
И душным июльским ответом
На робкий весенний вопрос…
Гляжу в безграничные дали,
В мерцанье зеленых полей,
Лежу в синеве и печали,
В тоске благодатной моей.
Я слышу жужжанье, и шепот,
И шорох, и легкий полет,
И горький бессмысленный ропот
В усталой душе не встает.
Сюда приходил я и прежде
От пыльной судьбы городской,
В неясной и смутной надежде,
В желанный, но смутный покой.
И даже в полях бесконечных,
В июльский торжественный зной
Лишь звук обещаний сердечных
Миражем парил предо мной.
Теперь я вернулся на волю,
Но только вернулся другим —
И легче беседовать полю
С внимательным сердцем моим.
* * *
Тревога пьяная, привычная,
Привычный, пьяный разговор,
И эта музыка скрипичная…
Опять… Но до каких же пор?
И сердце бьется, обрывается,
И сердце, под скрипичный вой,
Из душной залы вырывается
В бессонницу, домой, домой!
* * *
Уже зима осталась позади.
Прозрачней стала высь.
Уже совсем весенние дожди
На землю пролились.
Когда же небо легкой синевой
Над городом дохнет,
И ветер прошлогоднею листвой
К моим ногам прильнет,
И солнца нежный и живящий луч
Меня коснется вдруг –
Мне все равно, что злобный враг могуч
И что бессилен друг,
Что в мире торжествует суета,
Жестокость и позор,
Что вкруг меня знакомые места
Не узнает мой взор.
* * *
От ослепительного света
Граненых ламп застыв едва,
Как тело, празднично одета
Душа, вступившая в права.
А тело тает взлетом тайным.
Не потому ли так легка
В прикосновении случайном
Твоя прозрачная рука?
Но лампы гаснут от удара
По гулким клавишам, и вот
О горестях Елеазара
Певец взволнованный поет.
Рахиль! Уже во власти тленья,
Внезапно спутав имена,
Душа не твоего ли пенья
В любовной робости полна.
* * *
Уже поживший и видавший виды,
Но все-таки нестарый человек,
А не искатель золотой Колхиды,
Отверженный навек,
Под медленные звуки граммофона
Склонился над сияющим столом
И улыбнулся музыке знакомой
Бесхитростным лицом.
И снова сдвинулись большие брови:
Любовь, работа – скучные дела,
– И поднимается, нахмурив брови,
От пыльного стола.
* * *
Одиноко и горестно вторя
(Только лучше не плачь, а молчи!)
Песне радости, жалобам горя,
Далеко прозвеневшим в ночи,
Отвергая неверную меру,
Гордость знанья откинувши прочь,
Прорываясь сквозь стратосферу
В безграничную звездную ночь,
Где стремительно мчатся кометы,
Заметая земные пути,
Где упорные ищут поэты
То, чего на земле не найти.
* * *
Какая грусть на площади ночной!
В угарном и безрадостном весельи
О чем-то горьком, как июльский зной,
Скрипят неугомонно карусели.
А в комнате беспомощный рояль
Дрожит и стонет под рукой неровной,
И жалуется душная печаль,
Прикрытая усмешкой хладнокровной.
И только там — на белом потолке, —
Где тихо бродят ласковые тени,
Нет ни упорных мыслей о тоске,
Ни медленных, назойливых сомнений.
* * *
Борису Дикому
Любви и вдохновенья больше нет,
Остались только: пристальность и честность.
И вот — смотрю со страхом в неизвестность,
И вижу тьму (а раньше думал — свет).
* * *
Слова и люди безразличны.
Прядется медленная пряжа.
Смотри, как за окном привычно
На мокрый снег ложится сажа.
И тусклой музыкой всемирной
Томится громкоговоритель.
Разрушь последнюю обитель
Волной несказочно эфирной.
Ты знаешь: и былую сложность
Искупишь сердцем небогатым,
Склонив над хриплым аппаратом
Внежизненную безнадежность.
* * *
В папиросном дыму, за столами,
Мы охрипли от скучных бесед,
Поражая друг друга словами,
Заметая потерянный след.
Так в порядке дискуссий и споров,
Позабыв удивленность и страх,
Мы вели без конца разговоры
О своих нелюбимых стихах.
А любимые прятали мудро
В глубине помутневших зрачков
За духами, румянами, пудрой
И обидой придуманных слов.
* * *
Я все забыл, я ничего не знаю,
Где счастье, где поэзия, где я?
Случайная, далекая, ночная,
Все перевесила любовь твоя.
Любовь ли даже? Я гадать не смею.
Всего полночи я с тобой знаком.
Ты прячешь руки, ты закрыла шею
Стюартовским большим воротником.
И я люблю ли? Верить и не верить
Я не прошу тебя. Пойми, сейчас
Раскроем мы поддавшиеся двери,
И свет падет, и свет разделит нас.
* * *
Влад. Смоленскому
Что этот мир? Мы так различны в нем:
Я расточителен, ты скуп и беден.
Но мы от одиночества умрем,
И нам скучна земля, и полдень бледен.
Мы устаем от ветреных друзей,
Но чем нужней, чем ближе мы с тобою,
Тем больше слов ничтожных и людей
Нас разделяют бездною морскою.
* * *
Юрию Терапиано
Ты говорил — я долго слушал,
О, я согласен был во всем:
Сомненье не спасает душу
Опустошительным огнем.
И горе не изменит света —
— Все так же солнце греет нас,
И столько радостных ответов
Хранит хотя бы этот час.
Ты говорил, и все казалось
Неизмеримо и светло,
Но что-то смутное осталось
И там, за памятью, легло.
Все это так: и мир без края
И жизнь прекрасна и чиста;
Но только, знаешь ли, какая
Бывает в сердце пустота!
* * *
Три месяца — недолгий срок.
Земная мудрость всех коснется.
Смотрю на Север, на Восток:
Кто уезжает — тот вернется.
Три месяца — недолгий срок.
Но нет надежды, нет прощенья.
Смотрю на Север, на Восток
— И невозможно возвращенье.
