Ко дню рождения Владислава Ходасевича (1866 - 1939)

28 мая 1866 г. родился В. Ходасевич

В. Ходасевич. Рисунок Инны Лазаревой

 

Юрий МАНДЕЛЬШТАМ*
Париж, Франция

 

ПАМЯТИ ХОДАСЕВИЧА

Умер Ходасевич. Как писать об этой смерти, какими словами выразить ту живую, ту острую боль, которая наполняет сердце при одной мысли об этой потери? Как писать об этой смерти – мне, знавшему Ходасевича лично в течение последних двенадцати лет, связанному с ним не только той таинственной круговой порукой, которая объединяет всех писателей, не только уважением поэта к большому поэту, эмигрантского литератора к одной из крупнейших величин русской поэзии последнего периода, но и длительной близостью литературной, моментами и человеческой, несколькими годами общей работы в редакции. Как писать некролог о человеке, образ которого до такой степени жив не только в памяти, но в самой душе моей? Ушел от нас большой художник – один из своеобразнейших наших поэтов, блестящий автор книги о «Державине», умный историк литературы (как недавно писал я о его книге «Некрополь»), острый и страстный критик – но ушел, и человеку которого я лично знал, человек, вызывавший порою противоречивые чувства, но к которому я невольно, то сознательно, то инстинктивно, влекся.... В тягчайший год многих личных утрат – утрата Ходасевича для меня одна из самых тяжелых, одна из самых невообразимых.

Уже несколько месяцев был он страшно болен – он, всю жизнь подверженный мучительным недугам (в юности он несколько лет пролежал неподвижно в гипсе!). Уже несколько недель знал я о возможности рокового исхода. Сам Ходасевич ждал его, готовился к нему. В один из моих последних приходов к нему, желая подбодрить шуткой, я предложил пойти в кафе, как бывало прежде. Ходасевич серьезно ответил: «Нет, это уже никогда не удастся».

Ходасевич и раньше часто говорил о смерти, много писал о ней в стихах.

…И не знаешь, он придет ли, нет ли.
И какой он будет, долгожданный гость.
Утром ли он постучит в окошко,
Иль стопой незримой подойдет из тьмы:
И с улыбкой, страшною немножко,
Все распустит разом, что связали мы.

Это еще в 1915 году, в книге «Путем зерна». И через год опять о том же:

Но вот, уже давно меня клонит к смерти,
Как вас под вечер клонит ко сну.

Смерть незримыми нитями соединялась для него с поэзией. «Дышу на вас туберкулезом и вдохновеньем, и весной» . И с неожиданным терпеливым и целомудренным вниманием всматривался он в нее в «Тяжелой лире»:

А я подумал: жизнь моя,
Как нить, за Божьими перстами,
По легкой ткани бытия
Бежит такими же стежками,

То виден, то сокрыт стежок,
То в жизнь, то в смерть перебегая...
И, улыбаясь, твой платок!
Перевернул я, дорогая.

Юрий Мандельштам, 1938 г. (фотография из архива внучки поэта Мари Стравинской)
 

Тему смерти замечал Ходасевич особенно чутко и в стихах других поэтов, хотя и корил сурово эмигрантских авторов за пристрастие к эстетическому «умиранию». Но критику, упрекавшему молодую поэзию за «излишние» напоминания о смерти, он не менее сурово возразил: «Смерть как-никак довольно важное явление на земном шаре» Лишь одного требовал он всегда в отношении к ней: целомудренности. Образцом стихов о смерти считал он пушкинское изумительное «3аклинание»: «Зову тебя не для того, чтобы изведать тайны гроба». Тайна для Ходасевича должна была остаться тайной.

И вот смерть человека, столько о смерти писавшего и уже явно обреченного, не верилось, не хотелось верить. Как представить себе эмигрантскую литературу без Ходасевича, эмигрантские литературные круги – без Ходасевича, «Возрождение» – без Ходасевича, нас – без Ходасевича. И, глядя на его страшно исхудавшее лицо, пожелтевшее, нежизненное, я ловил в блеске глаз – по-прежнему живых, в словах его – как всегда остроумных и насмешливых, надежду, наперекор всему, доказательство улучшения. Надежда жила во мне все эти дни – известие, что Ходасевич скончался, несмотря на все, поэтому поразило своей неожиданностью и жестокостью.

 

* * * * *

Что сказать сейчас о его литературной деятельности? В некрологе всего не вместишь – о его значении в русской литературе надо писать отдельно, и будут писать, конечно, не одну статью. Не сомневаюсь, что и книга о нем появится не одна. Пока напомним лишь несколько дат, несколько вех на его преждевременно прервавшемся, и все же столь значительном пути.

Ходасевич родился в 1886 году – ему было всего пятьдесят три года. Первые стихи его были напечатаны в 1905 году, в московском альманахе «Гриф» . В 1907 – вышел его первый сборник «Молодость», перед войной второй – «Счастливый домик». От обеих этих книг Ходасевич потом как бы «отказался», не включив их в свое «Собрание стихов» (в 1927 году). Вошли в это собрание три его основных книги: «Путем зерна», «Тяжелая лира» и «Европейская ночь» (стихи берлинского и парижского периодов). В эмиграции же выпустил он «Державина», две книги о Пушкине («Поэтическое хозяйство Пушкина» и сборник статей) и воспоминания о периоде символизма «Некрополь». Ведя в «Возрождении» критический отдел, стал он в эмиграции самым крупным литературным авторитетом – его суждения и оценки создавали и губили писательские репутации.

Впрочем, губили редко.... О Ходасевиче создалось впечатление, как о критике злом и желчном. Создалось с его же легкой руки:

Желторотым внушаю поэтам
Отвращение, ужас и страх...

На самом деле, беспощадных осуждений у Ходасевича было немного. Язвительность и злоба его были иного порядка – чисто литературного. Ходасевич мог зло высмеять Маяковского, убийственно написать о Брюсове. В эмигрантской среде клеймил то, что противоречило его представлениям о писательской этике. Но к «молодому» поколению мало кто был более внимателен. Сам он отмечал, что никто из отвергнутых им не написал впоследствии ничего дельного, зато не все, им отмеченные, стали поэтами подлинными. «Я еще слишком добр», – шутил он. Зато именно он отличил раньше других наиболее бесспорных эмигрантских новых писателей: Сирина, Ладинского, Смоленского. Со смущением и благодарностью вспоминаю и его отзыв о моей первой книге стихов – вместо злобного «уничтожения», которого я ожидал, слова поощрения и благожелательства. Думаю теперь, что именно этот отзыв решил для меня внутренне мою судьбу.

Таким же неожиданным было и первое мое впечатление от Ходасевича-человека. Какое там «отвращение, ужас и страх»... Более обворожительных людей мне мало приходилось встречать. Когда Ходасевич хотел очаровать, собеседник полностью, подпадал под его власть. Помню посещение его в 1930 году поэтами молодой группы «Перекресток», которой Ходасевич, особенно заинтересовался. Кажется, ни один из нас не мог тогда противостоять этому очарованию.

С «Перекрестка» начались живые отношения Ходасевича с «молодыми» – отношения сложные, ибо ярко выраженная творческая личность групповому общению мешает. «Подпадать» под Ходасевича было невозможно и, несмотря па безоговорочное преклонение перед его талантом и мастерством, «молодые» от него отдалились. После распада «Перекрестка», Ходасевич появлялся иногда среди «молодых» на Монпарнассе, на собраниях «Объединения Поэтов и Писателей», но держался уже сам отчужденно. Эту отчужденность многие принимали за нарочитую позу, за выражение презрения. Но те, кто сохранили с Ходасевичем личный контакт, знают, какой кровной связью был он связан со всеми. И не раз отсутствие его в каком-либо литературном начинании играло чуть ли не большую роль, чем иное присутствие. Отношение Ходасевича, его оценки, чувствовались на расстоянии.

 

Журнал "Поэзия: Russian Poetry Past and Present", #6, 2016 г., в котором была опубликована статья Юрия Мандельштама

 

 

* * *

В. Ходасевич был на редкость умен – и в жизни, и в стихах. Эта его черта порою толковалась как препятствие его поэтическому дару. «Поэзия должна быть, прости Господи, глуповатой», – приводились стихи Пушкина. Ходасевич неизменно отвечал на это: «Но поэт должен быть умным». Зато умное и сознательное отношение Ходасевича к поэзии обострило для него ту трагедию русского поэта, о которой он сам так проникновенно писал в очерке «Кровавая пища». Трагичность жила в Ходасевиче, дышала в нем. К роковой судьбе, общей всем русским поэтам, прибавилось неблагополучие, негармоничность нашей эпохи. Ходасевичу удалось «привить классическую розу к советскому дичку», – но в душе его разделенность, мучительная и губительная, осталась до конца. Ходасевич задыхался в нашем времени, в эмиграции. И следствием этого было то, что он перестал сознательно писать стихи.
Помню, как он однажды, поздно вечером пришел в один дружеский дом, измученный, чуть ли не плачущий. «Владислав Фелицианович, в чем дело?» – «Не могу писать. То есть, конечно, стихи выходят – но это уже не то, не мое. А что сейчас надо писать – не знаю. Может быть, вообще сейчас не время для стихов».

Возможно, что эта трагедия вернее привела Ходасевича к гибели, чем все физические недуги. Ходасевич умер от рока, от «недуга бытия». И какими другими словами можно закончить некролог, как не теми, что все мы услышим на панихиде: «Идеже несть болезнь, печаль и воздыхание, но жизнь бесконечная».

 

Об Авторе: Юрий Мандельштам

Русский поэт и литературный критик «первой волны» эмиграции, участник ряда литературных объединений Парижа. Родился 8 октября (по новому стилю) 1908 г. в Москве, погиб 15 октября (ошибочно считают 18 окт.) 1943 г. в Освенциме в Польше (Яворжно). Уехал с семьей из России в 1920 г. Окончил русскую гимназию с серебряной медалью в 1925 г. и в 1929 г. филологический факультет Сорбонны. Знал несколько иностранных языков. Писал критические статьи для русских и французских периодических изданий (написано более 350 статей). Принимал активное участие в «Содружестве поэтов и писателей Парижа», «Зеленой лампе», «Перекрестке» и др. кружках. Часто выступал с докладами и чтением своих стихов. В 1936 г. женился на старшей дочери Игоря Стравинского, Людмиле Стравинской и перешел в православие. Вскоре после рождения дочери Китти, Людмила умерла от туберкулеза. Смерть жены оставила тяжелый след в душе поэта. Ей он посвятил свои лучшие стихи. После смерти В. Ходасевича в 1939 г. вел критический отдел газеты «Возрождение». При жизни вышли три сборника стихов «Остров» (1930), «Верность» (1932), "Третий час" (1935) и книга статей «Искатели» (1938) была издана в Шанхае. Книга стихов «Годы» была напечатана посмертно в 1950 г. и в 1990 г. в Гааге вышло полное собрание стихотворений Ю. Мандельштама. Журнал «Зарубежная Россия: Russia Abroad Past and Present», №2, 2015 полностью посвящен памяти поэта и составлен совместно с его внучкой Мари Стравинской. Сестра Юрия Мандельштама – поэтесса Татьяна Штильман (Мандельштам-Гатинская).