Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Владислав Фелицианович Ходасевич (1886 - 1939)
«В кликушестве моды его заслоняют все школы (кому лишь не лень): Маяковский, Казин, Герасимов, Гумилев, Городецкий, Ахматова, Сологуб, Брюсов — каждый имеет ценителей. Про Ходасевича говорят: «Да, и он поэт тоже…». И хочется крикнуть: "Не тоже, а поэт Божьей милостью, единственный в своем роде"…»
Андрей Белый. О стихах В. Ходасевича, 1922.
Разговор об особом месте Ходасевича в поэзии русского модерна
Владислав Фелицианович Ходасевич (1886—1939). 1915
Фрагмент. Художник — племянница поэта Валентина Михаиловна Ходасевич (18941970)
«Мной совершенное так мало»
Владислав Ходасевич приблизительно ровесник Николая Гумилева, и на немного лет младше Александра Блока и Андрея Белого.
Но так сложилось, что Ходасевич раскрылся как поэт, как гениальный поэт, довольно поздно и довольно рано закончил писать стихи и в последние годы почти их не писал. В 1928 он написало себе стихотворение, которое могут позволить себе далеко не все русские поэты. Ходасевич был к этому времени уже главным, ведущим поэтом русской эмиграции, и он себе такое стихотворение позволил. Это стихотворение, которое называется «Памятник», и оно продолжает горацианскую традицию в русской поэзии.
Во мне конец, во мне начало.
Мной совершённое так мало!
Но всё ж я прочное звено:
Мне это счастие дано.
В России новой, но великой,
Поставят идол мой двуликий
На перекрестке двух дорог,
Где время, ветер и песок…
На два момента мне хотелось бы обратить особое внимание. Во-первых, это вот это: «Мной совершенное так мало!» Действительно, Ходасевич написал не очень много, а если брать лучшую часть его творчества, то совсем-совсем немного. Это три книги – «Путем зерна», «Тяжелая лира» и большой цикл «Европейская ночь». Но то, что он сделал, навсегда отпечаталось, сохранилось в русской поэзии. «Но все ж я прочное звено».
Евгений Абрамович Баратынский сказал о себе: «Мой дар убог и голос мой негромок».
Владислав Ходасевич с отцом Фелицианом Ивановичем (ок. 1834—1911). Начало 1890-х
Ходасевич был последним сыном, очень поздно родившимся, в польско-еврейской семье. Поляки и евреи – это были два народа, которые в имперской России угнетались. И когда были в Польше еврейские погромы, он шутил: «Хорошо же мы, поляки, побили нас, евреев!».
Он был чрезвычайно болезненным мальчиком. Готовился сначала в балет, а вовсе не собирался стать поэтом, но как раз слабое здоровье ему сделать это не дало. Переболел всеми детскими болезнями, какими можно. И о внешности его вспоминают, что он был чрезвычайно некрасивым, болезненным, слабым.
Но при этом важно еще вот что здесь: важны очень строки из второй строфы. «На перекрестке двух дорог», – пишет Ходасевич. И действительно, это чрезвычайно точная и тонкая оценка собственного места, потому что… Здесь нужно сказать, собственно, каких двух дорог, что это за две дороги, на перекрестке которых возникает эта поэзия, возникают эти стихи? Одна из этих дорог – это дорога, конечно, символистская. И здесь Ходасевич опять, и в мемуарах своих, и в статьях, и в стихах тоже, разыгрывал эту карту опоздавшего, последыша, последнего.
Потому что, хотя он по возрасту был ровесником Гумилева, он не примкнул к акмеизму, не примкнул к футуризму, а всю жизнь ощущал себя поэтом, опоздавшим родиться к символизму. Он был одноклассником Александра Брюсова, младшего брата Валерия Яковлевича Брюсова, главного старшего символиста, и долгое время находился под влиянием Брюсова настолько, что его, как Гумилева, даже называли «подбрюсовиком».
Он зачитывался стихами Александра Блока, огромное влияние на него оказал Андрей Белый, который некоторое время был ближайшим его старшим другом. И в течение довольно долгого времени Ходасевич не мог выйти из теней этих авторов. Он дебютировал в 1905 году, первая его книга «Молодость» вышла в 1908 году, вторая, «Счастливый домик» – в 1914.
Так вот, о первых его книгах, если мы почитаем рецензии, если мы почитаем отклики современников, то там будет написано мягче, чем о Гумилеве, но, в общем, тоже сходные слова: культурный, умный, с чувством слова, замечательно видящий детали, но все-таки не выходящий из тени. Не выходящий из тени Блока, не выходящий из тени Брюсова, не выходящий из тени Андрея Белого. Небольшой стихотворец.
Силуэт Владислава Ходасевича. 1916
Художник — Елизавета Сергеевна Кругликова (1865—1941)
Заметим, что и сам он в эту игру тоже играет. Его второй сборник называется «Счастливый домик». Это такое идиллическое… И вот здесь нужно сказать такое пушкинское определение. Потому что второй путь «на перекрестке двух дорог», по которому Ходасевич тоже шел, был путь, условно говоря, пушкинский.
Ходасевич, как известно, был большим пушкинистом, настоящим пушкинистом, он писал статьи, исследования, связанные с Пушкиным, дружил с одним из крупнейших философов, изучавших Пушкина – с Михаилом Осиповичем Гершензоном, приятельствовал с пушкинистом Павлом Алексеевичем Щеголевым и сделал несколько таких серьезных пушкиноведческих открытий. И эту эпоху он знал назубок, очень хорошо. Но опять же, сам он себя сопоставлял, конечно, не с Пушкиным, хотя «Памятник» все-таки написал, а скорее с малыми поэтами пушкинской поры. Или с теми, кого было принято считать малыми поэтами пушкинской поры.
Это Баратынский, Дельвиг, Вяземский, Ростопчина, поэтесса-дилетантка, очень интересная. Ходасевич в эту игру тоже играл. И на этом перекрестке – символизм и поэты пушкинской поры – собственно, и располагается его поэтический мир. Он, с одной стороны, конечно, учитывал открытия модернистов, открытия символистов прежде всего. С другой стороны, он отстаивал пушкинскую ноту, продолжал в своих поэтических текстах пушкинскую ноту. И в первых его двух книгах это очень ярко все раскрывается.
«Ищи меня»
Ищи меня в сквозном весеннем свете.
Я весь - как взмах неощутимых крыл,
Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,
Я легче зайчика: он - вот, он есть, я был.
Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!
Услышь, я здесь. Касаются меня
Твои живые, трепетные руки,
Простёртые в текучий пламень дня.
Помедли так. Закрой, как бы случайно,
Глаза. Ещё одно усилье для меня -
И на концах дрожащих пальцев, тайно,
Быть может, вспыхну кисточкой огня.
20 декабря 1917 - 3 января 1918
По-настоящему большим поэтом Ходасевич становится в 1917 году. И в этом есть тоже некоторых парадокс. Потому что Ходасевич был эмигрантом. Хотя уезжал он с советским паспортом и некоторое время собирался еще вернуться, но в конце концов когда он, уже за границей, понял, что такое большевизм, он все-таки предпочел остаться и дальше писал о большевиках, о коммунистах всегда очень жестко. Поэтому его стихи довольно поздно вернулись к советскому читателю, только в конце 1980-х годов они начали публиковаться. Но при этом именно революция сделала его большим поэтом, именно революция дала ему тему.
Путем зерна
Проходит сеятель по ровным бороздам.
Отец его и дед по тем же шли путям.
Сверкает золотом в его руке зерно,
Но в землю черную оно упасть должно.
И там, где червь слепой прокладывает ход,
Оно в заветный срок умрет и прорастет.
Так и душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет — и оживет она.
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год,—
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
23 декабря 1917
И вывод этого стихотворения – почти математический. «Затем, что мудрость нам…» – вот оно, это слово «нам», которое объединяет путь зерна, путь отдельной человеческой души и путь целого народа. «Затем, что мудрость нам единая дана: // Всему живущему идти путем зерна». Это почти не стихотворение. Это почти философский трактат или теорема доказанная. Вот он показывает, как движется зерно, как движется душа, как движется народ, и дальше делает напрашивающийся вывод.
Это, конечно, новая поэзия, необычная поэзия, такого до Ходасевича никто не делал. И при этом это учитывает и Пушкина с его стихотворением, например, «Свободы сеятель пустынный, // Я вышел рано, до звезды», где возникает эта тема сеятеля. И Ходасевич, конечно, полемизирует здесь с Пушкиным. Напомню, что в стихотворении Пушкина это сеяние свободы оказывается бесполезным. По Ходасевичу это не так. Это, конечно, и Некрасов с его знаменитым «Сеятелем». Целая русская традиция XIX века включается в этот текст.
Нужно сказать, что современники были в восторге и от этого стихотворения, и от многих других стихотворений книги «Путем зерна», а успех свой Ходасевич закрепил во второй книжке «Тяжелая лира», из которой я тоже предлагаю нам с вами разобрать одно короткое стихотворение, чтобы увидеть, как дальше развивается эта ходасевичская поэтика.
Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял — теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.
Совсем коротенький текст, совсем коротенькое стихотворение, и я думаю, что его разбор, разговор о нем можно начать с датировки этого стихотворения. Некоторые поэты не датируют свои тексты. Для Блока было важно, что его стихотворения расположены в хронологическом порядке, это многое дает.
И вот 11 января 1922 года ему вдруг пришла в голову эта концовка, эти две строки: «Бог знает, что себе бормочешь, // Ища пенсне или ключи».
И Ходасевич здесь, конечно, молодец большой, потому что он в своих стихах обращается, вообще большие поэты так часто делают, он обращается к опыту, который у каждого из нас есть. Когда мы что-то потеряли и не можем никак найти, и мы ходим и в раздражении… И вот здесь очень важно это слово – полуавтоматически, да? Ведь оказывается, что то, что он здесь бормочет, что он здесь произносит… Заметим это слово «бормочешь» – оно тоже, конечно, очень важное. Это произносится почти автоматически. «Ну вот где, ну куда я дел, ну что, ну куда это все…» — это вот оно, да? И оказывается, эти высокие строки проборматываются им: «Бог знает, что себе бормочешь, // Ища пенсне или ключи».
И, конечно, абсолютно прав был и очень остроумную находку сделал великий русский филолог Юрий Николаевич Тынянов, который, разбирая это стихотворение, сказал, что мы имеем дело с почти розановской запиской.
Действительно, это по поэтике напоминает то, что делал замечательный мыслитель начала века, такой парадоксалист Василий Васильевич Розанов, у которого тоже действительно так построенные тексты встречаются довольно часто. Он размышляет о тщетности бытия, и он любил записи эти завершать местом, где это было сделано. «Человек живет неправильно! Сидя в клозете». Вот здесь на самом деле поэтика довольно сходная, правда, да? «Ища пенсне или ключи», «бормочешь» вот эти высокие слова.
Фотография литераторов. Берлин, 1923. Сидят (слева направо) А. Белый, М.А. Осоргин, А.В. Бахрах, Б.К. Зайцев. Стоят А.М. Ремизов, В.Ф. Ходасевич, П.П. Муратов, Н.Н. Берберова
Но если мы на этом остановимся, то, как кажется, мы остановимся преждевременно. Мы не увидим, может быть, самого главного в стихотворении Ходасевича. Во всяком случае, мне так кажется, что самого главного. Во-первых, нужно обратить внимание на вот это «бог знает». Это тоже чрезвычайно здорово он, конечно, придумал, потому что, с одной стороны, что значит «бог знает»? Никто не знает, никому не понятно, ерунду какую-то бормочешь. «Бог знает что происходит у вас!» – вот в какой конструкции это встречается. С другой стороны, это значимо. Т.е. Ходасевич, возможно, хочет сказать о том, что именно когда мы полуавтоматически что-то произносим, когда мы что-то бормочем, сами почти не понимая того, что мы бормочем, мы и произносим то главное, что мы произносим. В этом смысле, конечно, он учитывает тоже опыт поэтов-модернистов.
Напомню, что у Мандельштама, которого Ходасевич по-человечески не очень любил, но ценил его стихи, было стихотворение в 1912 году: «Образ твой, мучительный и зыбкий, // Я не мог в тумане осязать…» – и дальше для нас важное: «Господи!» — сказал я по ошибке, // Сам того не думая сказать». Вот эти строки Мандельштама, мы сейчас не будем их комментировать, это особая и отдельно интересная задача. Но вот эти строки: «Господи!» — сказал я по ошибке, // Сам того не думая сказать» – они комментируют как раз наше стихотворение. «Бог знает»… Ведь это можно прочесть и с другим ударением: «Бог знает, что себе бормочешь…»
Книга «Путем зерна» выходит в 1920 году, книга «Тяжелая лира» выходит через два года, в 1922 году. И Ходасевич в этой книге остается поэтом узнаваемым. Т.е. всякому читателю понятно, что книгу «Тяжелая лира» написал тот же автор, который написал книгу «Путем зерна». Тем не менее в этой книге начинается путь Ходасевича, который закончится одним из самых мрачных циклов в русской поэзии – циклом «Европейская ночь».
Если в книге «Путем зерна» Ходасевич говорит о мире, окружающем его, как о мире, в котором смерть играет очень большую роль, как о мире, в котором страдания определяют очень многое в жизни человека, но тем не менее он говорит в этом стихотворении и во многих стихотворениях этой книги о мире как о мире осмысленно выстроенном. И революция в этом отношении Ходасевичу только помогла, потому что он увидел в ней, по-видимому, событие, которое освободило русскую жизнь от очень многих излишеств, от очень многих накопившихся гнойников, которые в ней были. Революция по Ходасевичу, автору книги «Путем зерна», вскрыла эти гнойники, и жизнь оказалась страшной, скупой, простой, но осмысленной.
В книге «Тяжелая лира», пожалуй, происходит постепенный переход Ходасевича на другие рельсы. Мир оказывается страшным. Он и в книге «Путем зерна» страшный, но в книге «Тяжелая лира» осмысленность, божественное присутствие, если хотите, куда-то из этого мира уходит. И нужно сказать, что в эмигрантских стихотворениях Ходасевич вообще утерял это чувство осмысленности. Собственно говоря, название цикла, о котором я уже говорил, — «Европейская ночь». Это очень выразительный образ. Ночь, а рассвета никакого нет. Человека окружает бессмысленный и страшный мир, мир механический. Это органическое, как в его книжке «Путем зерна», очень часто оказывается в его поздних стихах механическим. Там смысла в этих движениях, в этом круговороте… Он остается, но смысла в нем нет.
И здесь Ходасевич неожиданно, пожалуй, но сближается с тем поэтом, которого он всю жизнь читал, о котором я уже говорил, — с Блоком. С Блоком, у которого в некоторых его стихотворениях гениально описывается вот эта бессмысленность будничной жизни каждого человека и отсутствие божественного присутствия в этой жизни каждого человека. Вот Ходасевич это, пожалуй, вслед за Блоком, в большей степени в книге «Европейская ночь», но и в книге «Тяжелая лира» тоже это описывал.
Ну, во-первых, он болел очень сильно. Во-вторых, он все-таки очень болезненно воспринимал эмиграцию. Для него это было важно – быть здесь, в стихии языка. Конечно, для него Россия была прежде всего русским языком. И у него было ощущение, что он написал все. Он пытался, он писал потом несколько стихотворений, брался, наброски есть, прозы довольно много, но стихи он почти перестал писать.
Ходасевич – это поэт, который гениально умеет в малом увидеть великое. В малом – огромное. И который умеет коротко, скупо, в несколько строчек об этом сказать.
стихотворение, которое называется «Пробочка».
Пробочка над крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Вот эта мелочь: он вглядывается в пробочку над йодом. Действительно, йод, который поднимается вверх, и пробочка тлеет. А вот дальше, смотрите, фантастический ход:
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.
17 сентября 1921
Бельское Устье
Портрет Владислава Ходасевича. Берлин, 1922
Художник — Николаи Андреевич Андреев (1873—1932)