А. П. Ладинский.

[показать]

Поэты дореволюционных лет нам казались полубогами. Мы тоже взирали на них как на отмеченных судьбой. Толь­ко потом мы рассмотрели, что и они такие же, как и мы, грешные, и что у них жизнь может пройти бесцельно и бесполезно, если она не посвящена служению народу и высоким человеческим идеалам.

В гимназические годы мы подражали стихам Бальмонта и завидовали его «красивой жизни». И вот пришлось столк­нуться с ним в Париже. Представители старшего поколения, вероятно, помнят оригинальную наружность Бальмонта. Таким он оставался и до конца своих дней. Острая испанская бородка, длинные кудри до плеч, которые были некогда золотыми, а на чужбине поседели. Все так же носил он широкополую черную шляпу и высоко закидывал голову. Это был над­ менный и гордый поэт, не желавший признавать себя по­ бежденным. Однако жизнь победила. Один писатель рассказывал, как Бальмонт вступил однаж­ды в каком-то ресторане в бурное объяснение с официантом. Официант толкнул его, и Бальмонт упал. Но, лежа на земле, он горестно взывал: 

— На кого ты поднял руку? На поэта. 

В ресторане смеялись, лакей был совершенно уверен в своем превосходстве, и тучный трактирщик негодовал по поводу скандала в его приличном заведении. И здесь поэт был побежден. Но не жизнью, а пошлостью. 

Это был человек большой эрудиции и отличный лингвист. Бальмонт читал трудные книги и заглядывал в глубь веков.Гомера он читал по-гречески, Тацита — по-латыни, Серван­теса — по-испански, Гюго — по-французски, Шекспира — по-английски, Стриндберга — по-шведски, Бальмонт много переводил. Одна из его культурных заслуг — перевод на рус­ский язык стихами «Рыцаря в барсовой шкуре», над которым он работал с 1912 года, а закончил только за рубежом. Но это стихи Бальмонта, а не Руставели, поскольку мы не можем су­дить о них, не зная грузинского языка. 

За рубежом Бальмонт очутился в 1922 году. В России, перечитывая «Историю» Соловьева, он негодовал на свою страну и как библейский пророк страстно и гневно обличал грехи своего народа. В такие моменты он мечтал о лазурном небе Италии или о райских цветах и птицах Мексики, где он побывал во время одного из своих путешествий. Но, очутив­шись за рубежом, он стал испытывать приступы тоски но Рос­сии, едва переехав границу. Он готов был вернуться домой «хотя бы на крайние лишения». В том же самом 1922 году он писал близкому человеку: «Хочу в Россию... Духа нет в Ев­ропе. Он только в мученической России...» В одном из сво­их пышных сонетов, в котором он пишет об ибисах, фла­минго и подобной египетской экзотике, Бальмонт взды­хает: 

Но пусть плепителен богатый мир окрест, 
Люблю я звездную России снежной сказку 
И лес, гдо лик берез, венчальный лик невест...

Его тянуло в Россию. «Я русский, а не гражданин вселен­ ной»,— писал он за рубежом, не в пример Бунину.