Папа привёз нас в небольшую комнату над въездной аркой
площадью 9 квадратных метров, с чугунной буржуйкой. В комнате уже стояли две железные кровати и висела на гвозде раскладушка. На гвоздях же висела и одежда: папина телогрейка и мамино пальто. Папа сумел пробраться по разбитой лестнице на 2-й этаж нашей повреждённой квартиры. Дверь квартиры была распахнута, двери наших комнат сняты с петель и прислонены к стенке. Исчезли стол, стулья, книжные шкафы, но уцелели гардероб и буфет. Из гардероба забрали мамину шубку, из буфета хорошую посуду. А вот книги были свалены на пол, исчезли только те из них, в которых страницы годились на махорочную закрутку. Так что в нашу времянку папа принёс мамино пальто, немного посуды, стопку книг и вот эту раскладушку. На кухне нашего временного убежища был кран с холодной водой, под потолком висели электролампы, в углу пристроился репродуктор. Какой комфорт! Долой вёдра, коромысла и бочку, долой лучину и чернила из сажи.
Мне особенно повезло: у нас была соседка-татарка с двумя мальчиками, Зуфером и Аликом. Я сразу нашёл себе друга! Пользуясь своим знанием языка, я всех перезнакомил. Случилось так, что с Зуфером (Колькой) мы учились в одной школе и в одном классе целых два года. Спали мы так: на одной кровати родители, на другой мы с сестрой, бабушке ставили раскладушку. Вскоре нам привезли маленькую Леночку, дочку дяди Геси и тёти Вали. Тётя Валя была тоже лётчицей. Она просто ввела девочку к нам в дом, выпила чаю и ушла на фронт. Лена тоже спала на «детской» кровати –Лиля с краю, я у стенки, Ленка в середине. В комнате ещё был стол и три табуретки, ели мы по очереди. За этим столом и готовили, и делали уроки. Места всем хватало! Бабушке ещё выделили то самое одеяло, на котором я спал в Черемшане, только мама его утеплила: соединила со старыми простынями, проложила ватином и простегала. Сестра всю жизнь хранила это одеяльце. Она была рукодельница, обшила одеяло цветными лоскутками, всю жизнь берегла. В самом конце жизни держала в кладовке своей Измайловской квартиры в бархатном чехле и, когда оно попадалось ей случайно в руки, прижимала его к груди и делалась очень задумчивой.
К нашей комнате примыкал крошечный чулан, забитый глиняными изделиями-фресками, амфорами, черепками и ящиками. Прежний жилец был археологом, сразу ушёл на войну и не вернулся. Я забирался в этот чуланчик и принюхивался. Мне казалось, что я обоняю запахи моря и солнца, лавра, имбиря и пряностей. Слышу гомон древнего
разноязычного рынка, топот некованых копыт, свист парфянских стрел. А в нашем Ильинском сквере пахло молодой травой, берёзовыми почками, асфальтом и с берега Москвы-реки ветер доносил запахи речной воды и дыма ГЭС-1.Эти запахи я узнал в первую же секунду после возвращения, это было родное. И до сих пор, поднявшись из метро на площадь Ногина, я вдыхаю этот воздух и возвращаюсь в детство.
Мы с сестрой сразу пошли в школу. Она - в женскую № 661 в Большом Колпачном переулке, в 9-й класс. А я в мужскую среднюю школу №324 в том же переулке, в 3-й класс. Мама вернулась в свою аптеку на углу Маросейки. А папу направили заведовать библиотекой Московского Областного Педагогического института (МОПИ) на улице Радио. Библиотека была огромная, 40000 томов, но изрядно запущенная. Все библиотекари ушли на войну, так же как и старшие курсы. В библиотеке хозяйничали девчонки с младших курсов на общественных началах. Каталоги были утрачены. Папе предстояла огромная работа, он приходил домой поздно вечером, работал без выходных, иногда оставался ночевать на работе.
Однажды, вернувшись пораньше, он потребовал мой дневник. А у меня по арифметике были единицы и двойки!
Папа ничего не сказал, усадил меня за стол и за несколько часов мы прошли весь курс за два первых года. Папа вошёл в азарт. Когда я ошибался, он говорил: «Марал» (мы с ним недавно прочитали книгу про Дерсу Узала). А когда решал правильно, говорил : «Ай, браво!». Самым сильным ругательством было у него слово «Какер», которым он награждал за кляксы, грязь, мятую обложку. В таких случаях я не знал, куда деваться от стыда. На следующий день учитель поставил мне жирную пятёрку. С тех пор математика - мой любимый предмет.
Отец был талантливым учителем. До войны работников МГУ посылали работать в спецшколу №125, где учились дети партийных руководителей и военачальников (Юрий Жданов, Василий Сталин, Светлана Алиллуева, Тимур Фрунзе вместе с обычными детьми. Много позже мне попался журнал «Новый мир», где одна из выпускниц этой школы с восторгом вспоминает уроки моего папы, которые он проводил два раза в неделю.
Мы переселились в свои комнаты во время майских праздников 1945 года. Сначала пошли убираться, потом перетащили пожитки. Не скрою, я прихватил на память горсть цветных черепков из кладовки.Позже я наклеил их на картон,получилось загадочное панно.Со временем я обменял это изделие на авиаполукомпас от сбитого Мессера.Где-то в Тушино было "Трофейное кладбище", ребята ездили туда(разумеется "зайцем") и привозили много ценных вещей для обмена-детали и узлы от немецких самолётов, пушек и танков. В квартире были вставлены окна, над домом блестела новая крыша из оцинкованного железа, ступеньки на лестнице надёжно закреплены, восстановлены перила. Но перила были уже не дубовые, на лестнице не оказалось колечек-держателей (раньше на лестницах были ковровые дорожки), вместо бронзовых львов, которые служили ручками внешних дверей до войны, были прибиты гвоздями обычные ручки. Сильно пахло сырой штукатуркой, карбидом и мелом. А за окнами летали всё те же птицы - дрозды, синицы, воробьи
и, даже, завелась соловьиная парочка. Папа пошёл в домоуправление и принёс всё, что дали для ремонта. Мы выкрасил стены розовой краской, рамы и двери салатной, пустили по трафарету весёлый рисуночек. Паркет оттёрли железными щётками и намазали жёлтой мастикой. И начали жить. Отец умел буквально всё. Где-то добыл толстую фанеру и соорудил стол. Под скатертью он выглядел вполне прилично, только облокачиваться не рекомендовалось. Затем из той же фанеры смастерил два высоких книжных шкафа, покрыл их олифой и искусно расставил свою библиотеку. Надо было видеть, как он любовно брал книги своими грубыми пальцами, очищал кисточкой, сдувал пылинки и ставил на полку в твёрдо отведённое место! Работали все, я суетился больше всех и время от времени удостаивался от папы реплики (Какер, Айбраво или Тартарен). Последнее звучало, если я не подавал вовремя гвоздь или кисточку.
Помню три события того периода.
Первое. Я ходил в школу с противогазной сумкой. Там валялись разные ценные вещи вперемежку с тетрадями : лезвия для безопасной бритвы, ракеты, огрызки карандашей, шарикоподшипники и др.Однажды я поставил эксперимент. Когда дома никого не было, растопил буржуйку (дело было в апреле 1945-го) и бросил в неё горсть ракет. Получилось здорово! Цветной огонь, взрыв, печь сорвало с фундамента, но стенки выдержали. Вечером папа сказал своё любимое «Марал», сунул руку в сумку за ракетами и нарвался на бритвы. Потрясая окровавленной рукой, он ругал меня басом, я пулей выбежал во двор и спрятался в развалинах. Меня искали, звали домой, но я не вышел. На рассвете на меня наткнулся дворник дед Бабай. Старик привёл меня в большую дворницкую, где жил со своей большой семьёй, потом привёл папу. В дворницкой обнаружился наш стол, я узнал его по инвентарным номерам. Уходя, я шепнул об этом отцу. И услышал такое объяснение: «Этот стол не наш, мне его выдали, а Бабай спас его от разрушения». Когда мы переселились в свою квартиру, сыновья Бабая принесли нам стулья (тоже с инвентарными номерами) и вдобавок столик для патефона.
А откуда у меня были ракеты? В 1944-м - 1945-м годах каждый вечер гремели салюты. Наши войска выбивали врага из оставленных городов, потом брали иностранные города. Из репродуктора вдруг Левитан объявлял: «Сегодня войсками....фронта с боями освобождён от врага город....!
Приказом Верховного Главнокомандующего будет произведен салют двенадцатью (16-ю,24-мя) залпами из... количества орудий!» Самые мощные салюты были после освобождения Белоруссии, Украины и Прибалтики. Ракетчики жили на чердаках. У них было полно ракет, но с едой было не очень. А нам в школе выдавали по бублику каждый день. Юрка Агеев собирал бублики в сумки, бежал к ракетчикам, совершал «чейндж», возвращался в школу и одаривал ракетами кого хотел, по собственному усмотрению. Обычно он пользовался моей противогазной сумкой, мне перепадало больше других, и это было справедливо.
Второе. Накануне переселения папа взял нас с сестрой на уборку. Сестра пыталась передвинуть тяжёлый одёжный шкаф и вдруг прямо на нас, не торопясь и беззвучно, упала кирпичная межкомнатная перегородка и легла на шкаф. Сестра оказалась лежащей между шкафом и перегородкой.
А сверху лежала соседская швейная машинка. Папа с превеликой осторожностью извлёк её из щели, поставил на ноги и отвесил своей любимице звонкую оплеуху. Но сестра не обиделась, а принялась его утешать.
Третье. Я вернулся дистрофиком, был самым слабым в классе. Питались мы очень скудно, хотя у папы была лимитная карточка. Правда, меня подкармливали в особом пункте питания возле аптеки. После уроков я заходил туда и получал тонкий ломтик хлеба, густо намазанный лярдом или сгущёнкой, иногда чашку сладчайшего молочного напитка, иногда кусочек шоколада. Каких же я видел там скелетиков разного возраста! А за дверью меня встречали наши дворовые ребята с криком: «Дай откусить!». Бывало, что от этого бутерброда я едва успевал откусить сам...
Меня не устраивала роль слабака, я начал тренироваться. У меня везде были припрятаны тяжести, я часами прыгал через верёвочку, жал мячик, дрался с тенью. Каждое лето меня отправляли на 3 смены в пионерский лагерь. Это отдельная тема, давно воспетая классиками. Там было всё необходимое для занятий спортом. И результаты последовали! Уже в четвёртом классе я «стыкался» с уважаемым одноклассником (т.е. дрался за свою честь). Оба мы были настроены миролюбиво, но Юрка Агеев решил, что мы нанесли друг другу тяжкие оскорбления. А если Юрку не послушать, будет бойкот. На переменке мы выскочили в окна в сугробы на школьном дворе, выходить через дверь нам не разрешали до 15 часов. По команде «стык» я ударил противника в плечо и, к моему удивлению, он упал в сугроб. Это движение я повторил по два раза левой и правой. Стычка прошла однообразно, я был объявлен победителем и мы вернулись в класс - через парадный вход, как люди. После этого я получил кличку «Мишка» (т.е. медведь) и право высказывать своё мнение, не всегда совпадающее с мнением Юрки Агеева.
В 4-м классе нас приняли в пионеры. Я отнёсся к этому весьма серьёзно, сразу стал звеньевым и погряз в общественной работе ( макулатура, металлолом, помощь отстающим, помощь семьям фронтовиков и т.д.) На переводных экзаменах после 4-го класса я должен был получить похвальную грамоту. Но запас грамот окончился, поэтому отличников собрали со всей Москвы в Колонный зал Дома Союзов на праздничный концерт. Перед нами выступали Сергей Лемешев, Леонид Утёсов, да все звёзды тех времён. День Победы мы встретили в своей уже отремонтированной квартире. Ждали этого события со дня на день, и всё-таки это случилось неожиданно. В будний день, в среду, рано утром я услышал шум и крики из комнаты родителей, выбежал туда, увидел ликующих соседей и нашу семью и сразу всё понял. Откричавшись, народ устремился на Красную площадь. А меня не пустили, опасались повторения трагической Ходынки. Но ничего подобного не случилось. Вечером был салют из всех имевшихся в Москве орудий, длился он так долго, что я не сумел посчитать количество залпов. Все пекли пирожки и угощали друг друга, а потом в коридоре сдвинули столы и праздновали допоздна.
Сразу после праздников папа получил участок земли под картошку. Гнилую проросшую картошку раздавали бесплатно. Мы наковыряли ростков, вскопали землю, воткнули ростки. Огородники мы были ещё те! Поливать и окучивать не ездили, было далеко, вёрст сорок с Казанского вокзала. Какова же была наша радость, когда в конце августа мы обнаружили прекрасный урожай. Папа добыл лопату у соседних огородников и одолжил у знакомых 5 мешков. Потом он копал, а я собирал картошку в мешки. Мы заполнили все пять мешков, а могли бы и больше, но как довезти до дома? Кто-то из соседей предложил тачку взамен за право собрать остальной урожай. И вот папа пёр до платформы эту тачку, потом я отвёз её назад, потом подошёл поезд и надо было воткнуться самим и втащить свои мешки. Тогда ещё ходили поезда с лесенкой, с узкой дверью. Папа был очень силён, несмотря на контузию и ранение. А мне было десять лет и весил я 15 килограмм, чем я мог помочь? Потом нужно было тащить мешки на Комсомольскую площадь, сторговаться с водителем грузовика и втащить мешки домой, на 2-й этаж. Помню, мы сидели на лестнице нашего дома и задыхались. Потом папа всё же дотащил картошку до квартиры, а меня внесли мама и сестра.
Зато хватило на всю зиму. Каждое утро начиналось с картошки в мундире и куска селёдки, ломтика хлеба и смородинного или малинного чая. Сахар выдавали на всю семью на месяц в виде огромного куска, папа колол его молотком и стамеской на осколки, мама подавала каждому на завтрак определённую дозу. Обычно она успевала бросить свой кусочек в мой стакан. Папа всё замечал, но помалкивал.
Так, шаг за шагом, налаживалась мирная жизнь. В 47-м отменили карточки на продукты. Заработал «Генеральский» магазин, на полках стояли в банках и лежали на полках крабы, висел плакат: « Всем попробовать пора бы, как вкусны и сочны крабы». Стояла в банках красная икра (на вес), и чёрная в стеклянных баночках. Нам это было не по карману. У спекулянтов буханка чёрного хлеба стоила 500 рублей, буханка белого - 1000 рублей, так же, как и бутылка водки. Папа получал 170 рублей, мама-70 рублей в месяц. Неожиданно много стала получать бабушка, которой её дети посылали ежемесячно переводы и посылки из Чкалова, Ташкента, Одессы и Астрахани. Время от времени в дверь звонил весёлый лётчик и вручал промасленный свёрток с балыком осетра - это от Геси, который был начальником аэропорта в Астрахани. Иногда посылка-ящик с гранатами из Ташкента, от дяди Вэли. Или матерчатая посылка со шнуровкой и 6-ю сургучными печатями - это мандарины, фундук и лавровый лист от тёти Шуры. Полученные деньги бабушка тратила на мясо, сливочное масло. Я стал носить в школу бутерброды - иногда с маслом, иногда с котлетой, но откусить удавалось только один раз, сразу выстраивалась очередь желающих, и бутерброд шёл по рукам.
После 4-го класса некоторых из нас перевели в школу 327 в Большом Вузовском переулке ,напротив Торфяного института. В эту большую школу ходили ребята и с другой стороны Покровского бульвара: с Подсосенского и Лялиного переулков, с Бульвара и Покровки. До 4-го класса нас пестовал Евгений Иванович, стройный мужчина без руки, похожий на Штирлица. На его сером пиджаке блестела звезда Героя Советского Союза. С нами он обращался очень любовно и мы, огольцы, отвечали ему тем же. На своих уроках он, случалось, читал нам вслух детективы и отметки ставил не ниже четвёрки. В новой школе классным руководителем стала учительница русского языка и литературы Зоя Владимировна Берзон. Она была смугла, некрасива, с карикатурно большим горбатым носом. Но глаза! Огромные, карие, с ярким огнём в глубине! И голос - бархатистое контральто, с диапазоном от мурлыканья до рыка тигрицы. Она тоже читала нам и стихи, и прозу, не придерживаясь программы, не имея ограничений. Читала и неиздаваемого Есенина, и эмигранта Бунина, фельетоны Аверченко и Зощенко, читала даже из Ветхого Завета и речи Цицерона. Мы с ней сразу сошлись, как книголюбы.
В 1947-м заболела бабушка. Перестала хлопотать по хозяйству, больше лежала. Весной, в выходной день, вдруг встала, оделась по-выходному (шаль, длинная шёлковая юбка сетчатые перчатки, резная трость) и попросила меня отвести её в синагогу. Синагога была в Большом Спасо-Глинищевском (ныне ул.Архипова), через переулок от нас.
По дороге туда она несколько раз спросила прохожих: «А что, мы правильно идём в синагогу?» Я, как пионер, в синагогу не входил. А на обратном пути вынула из кармана бумажку с нашим адресом и попросила встреченного милиционера проводить нас до дома. За мой стыд вынула уже дома из кошелька 30 рублей и дала мне на мороженое. Это же целый большой брикет! Спасибо, бабушка!
После этого подвига бабушка совсем ослабела. Она умерла ночью под Первое мая. Помню, как отец метался по разным учреждениям, всё было закрыто.В конце концов, ему выделили место на Старообрядческом кладбище, на Рогожке. Там теперь наша ограда, в ней всё прибавляется табличек и надписей на плитах, и ещё осталось место.
После похорон бабушки заболела мама. Несколько раз ложилась в больницу, перенесла две операции. Когда была дома, чаще лежала. Я приходил из школы, подсаживался к ней на кровать и мы подолгу сидели, держась за руки. После окончания 6-го класса я приехал с отцом к ней в Благушинскую больницу, показал табель с пятёрками, рассказал о своих планах. Мама хорошо улыбалась, уверяла, что ей значительно лучше. Жестом фокусника вынула из кармана шоколад «Сказки Пушкина». Я уехал в пионерский лагерь со спокойной душой. Вернулся 28-го августа, меня никто не встретил. Я сам добежал домой от Елоховской церкви, дома никого не было, пахло пылью и подгнившими фруктами. На столе стояла ваза с яблоками, корзинка с алычой, лежала та самая шоколадка (я, конечно, её сберёг) и записка от сестры: «Вернусь поздно». Сестра нашла меня уже в сумерках на нашей любимой площадке в Ильинском сквере. Мы пошли домой, и по дороге сестра сообщила мне самым невозмутимым тоном, что у нас больше нет мамы. Что я мужчина и не должен плакать. Конечно, не должен. Так и было написано среди 6 правил, давно уже висевших на моей стене. Это было правило №2: «Мужчина никогда не должен показывать людям свою боль».
Не берусь описывать, как я провёл три дня до школы. Читал сразу три книги: о великом воине Скандербеке, о Моурави, ещё что-то. Я всегда читал по 3 книги сразу, делаю это и до сих пор. Я играл в мяч, выстирал и выгладил школьную форму, зачем-то сходил в пустую школу, погулял по Милютинскому парку, пил газировку. И всё время себя одёргивал: вот я читаю, а мамы нет, и я ей не расскажу; вот я играю в мяч и смеюсь, а мамы-то нет; вот я ем мороженое на те деньги, что копил маме на день рождения. Как ни стараюсь, не могу вспомнить ничего про папу в эти дни. По-моему, я его даже и не видел. Полагаю, ему было так тяжело, что он старался уходить из дома, как можно раньше и возвращаться, как можно позже. Этот гордый человек не хотел, чтобы мы, дети, видели его безутешное горе. Горе, которое надо принять, потому что жизнь продолжается, и кто-то должен готовить детям по утрам завтрак, подбадривать их и направлять по жизни.
Первого сентября сестра разбудила меня и убежала в институт (она уже была студенткой). Мама меня не поцеловала и не поздравила. С отцом у нас были другие, мужские отношения. О поцелуях не шло и речи. Именно в эту секунду я понял, что больше никогда не испытаю материнской ласки и нежности. Именно в эту секунду я понял значение слова «сирота». Только встретив жену , я снова стал любимым ребёнком. Именно так я и чувствовал себя все долгие годы нашей совместной жизни, что не мешало мне быть одновременно и главой семьи.
Одноклассники, видимо, уже были в курсе. Я видел это по внимательным взглядам, слышал какие-то особенные обертоны в голосе Зои Владимировны. На первом уроке я по-новому посмотрел на одноклассников. Почти все были из неполных семей. На первой же перемене я вышел в школьный двор, сел на поваленное дерево. Ко мне пристроились ещё три парня. У одного был репрессирован в 37-м отец, отец другого сгорел в самолёте (позднее он сам стал лётчиком-штурмовиком и погиб, врезавшись в воды Балтийского залива). Третий жил с тётей. Мы сидели на бревне и молчали. В этот день,1 сентября 1948 года, закончилось моё затянувшееся детство.
На смену пришла взрослая юность, но писать об этом ещё рано.