Было воскресенье, 22 июня 1941 года. Мне недавно стукнуло 6
лет, мы с папой собирались в Зоопарк.Уже я был принаряжен в матросскую рубашечку с полосатым гюйсом, уже была на голове бескозырка с ленточкой и надписью «Черноморский флот».Я не сразу понял, о чём говорит репродуктор (тарелка) под потолком,
но привычное потрескивание показалось мне зловещим. Певчие птицы за окном смолкли, как по команде. А родители переглянулись так, что стало понятно - Зоопарк отменяется.
Так, с выступления В.М.Молотова, началась для меня Великая Отечественная война.


Папа и мама. 1926 год, город Николаев.

До войны,1938-1941 г.г.

Помню себя с 3-х лет. Я жил чудесно! Где-то расстреливали людей, где-то рвались бомбы, а я жил распрекрасно с мамой, папой, сестрой и бабушкой. У меня был трёхколёсный велосипед, серый картонный конь в яблоках, аллюминиевая сабля в ножнах. У меня была няня Нюра, чудесные книжки и целых три цветных карандаша. Мой отец (самый умный, сильный и добрый человек на свете) быстро шёл в гору. В партии ощущалась нехватка образованных людей. Поэтому отца, члена РСДРП с 18 лет, после окончания рабфака направили в город Николаев преподавать на межрайонных курсах пропагандистов. Он ведь был уроженцем Каховки, в 19 лет участвовал в установлении в Херсоне Советской власти, прекрасно говорил по-украински; многие руководители тогдашнего Обкома ВКПб помнили его по Гражданской войне и учёбе на Пулемётных курсах Кремля. В 30-м году его перевели в Москву преподавать в Институте красной профессуры (впоследствии Высшая Партийная школа).С 33-го он работал в МГУ на кафедре истории, где и защитил кандидатскую диссертацию в апреле 1941 года. Мог бы и раньше, если бы не финская война. В Москве семью из трёх человек (меня ещё не было) поселили в двух комнатах коммунальной квартиры напротив ЦК ВКПб на 2-м этаже 3-х этажного дома. Окна выходили на Ильинский сквер, зимой снегири пытались влететь в форточки, летом воздух дрожал от пения разнообразных пичуг.
Мама успела окончить 3 курса ещё в Николаеве (до рождения моей старшей сестры Лили), а закончила учёбу уже в Москве и стала прекрасным фармацевтом. Иногда, во время прогулки, няня заводила меня в её аптеку у Ильинских ворот. Мама сидела за перегородкой за огромным столом, уставленным весами, разными склянками, фарфоровыми чашками и ступками. Няня поднимала меня выше перегородки, мама улыбалась, но не могла оторваться ни на миг от своих спиртовых горелок. Зато её помощницы выбегали в зал и угощали меня порошками с сахарной пудрой или тёртой лакрицей.
Стоит ли упоминать, что моя мама была лучшей из мам? Самой ласковой, заботливой и большеглазой мамой на свете!
Первое мимолётное знакомство с репрессиями произошло в 5 лет.
Весь третий этаж над нами занимали два замнаркома (нефтяной и металлургической промышленности). По утрам к подъезду подавали 2 чёрных форда. На лестничной площадке между 2-м и 3-м этажом дежурили 2 вооружённых охранника. Однажды среди ночи мне «приспичило», и я побежал в общий туалет в конце коридора. На лестнице было шумно. Высунув нос в наружную дверь, я увидел вооружённого Гэбиста, заметил носилки, на них бледное лицо. Чуть повыше - человека в наручниках, еще двух вооружённых людей. Всё это шествие двигалось вниз. Дверь резко захлопнули. Я вернулся домой. Щёлкнул выключатель настольной лампы - в комнате сидел у письменного стола отец, мама лежала на кровати полуодетая. Утром услышал на кухне, что один из замов перенёс инфаркт в момент ареста. Общее мнение соседей было: «Допрыгались! Органы не ошибаются».
Что ещё запомнилось из довоенного детства? Няня, молодая подмосковная девушка. Бабушка, приехавшая в 37-м году нянчить меня (до этого она успела понянчить внуков в Чкалове, Сочи, Одессе, Баку), её чёрную хрустящую шаль и резную самшитовую трость, её молитвенники и брелоки на шее. Несомненно, это была лучшая бабушка, встреченная мною в жизни! Как она сердилась на меня за мои детские планы стать лётчиком, пожарным или полярником! И бросалась на выручку, если мне грозила опасность!
Как же мне не помнить старшую мою сестру Лилю!

Я с моей сестрой Лилей. 1938 г. Москва.

Любимица всей семьи, послушная, прилежная, ласковая, исполнительная -такой она осталась на всю жизнь .В те времена шла война с фашизмом в Испании. Лиля носила пилотку, как и все её подруги, салютовала по-испански, изучала эсперанто. В доме часто звучал лозунг, завезённый эвакуированными испанскими детьми: «Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо» (пока мы едины,мы непобедимы). На стене висела карта Испании с флажками, отмечавшими передвижения войск. Ещё не было книги Хэма «По ком звонит колокол» и кинофильма «Парень из нашего города», но в «Правде» публиковали горячие корреспонденции Михаила Кольцова, и школьники заучивали стихотворение Константина Симонова « Ты жив, ты сейчас под Уэской...», посвящённые Матэ Залка. В солнечный майский день 1939 года папа поставил меня на подоконник. Под окном, от Солянки к Ильинским воротам, медленно полз заваленный цветами грузовик. Среди цветов стоял гроб, над ним склонилась женщина в чёрном платье. Москва провожала в последний путь прославленного аса, героя Испанской войны Анатолия Серова. Женщина в чёрном была его вдова Валентина Серова. Так я впервые увидел гроб, смерть и горе.
Помню поездку в Сочи, к тёте Шуре, маминой сестре. Тётя была выдающимся педиатром, а муж её, дядя Илюша, терапевт, служил в Красной армии. В 39-м он был главным врачом одного из корпусов санатория Высшего командного состава им. Ворошилова. Я был слишком мал, помню отдельные эпизоды. Вот я бегаю по садику под балконом и скандирую букву «Р» (научился выговаривать): Шурря! Морре! Рррыба! Вот мы едем к морю в фуникулёре. Я в своём любимом матросском костюмчике с кортиком, наслаждаюсь ароматом чайных роз и жду с нетерпением встречи с морем. В вагоне одни комдивы и комкоры, дядя Илья в белом кителе. И вдруг кто-то из командиров снимает с меня бескозырку и ерошит кудри на голове! И я, возмущённый его бестактностью, кричу «Дуррряк!» Общий конфуз. Но в это время появляется море, и оно совсем не синее, а серое. И болтается на рейде ржавый сухогруз. Всё это время меня журили и вот, наконец, я расплакался. И все комдивы и их жёны и ординарцы кинулись меня утешать. Это было моё первое разочарование. Со временем я простил Чёрное море - чем оно лучше Балтийского, Каспийского, Северного? Нет синих морей и нет белоснежных пароходов.
Ещё помню дачу. Мне было 4, когда папа вывез нас мамой в посёлок Хлебниково под Москвой. Там жила семья тёти Сани Перевертаевой, нашей соседки по квартире, служившей у папы на кафедре машинисткой-стенографисткой. Только что окончилась финская война, ещё висели в шкафу командирский ремень (папа правил на нём опасную бритву Zolingen) и скрипучая кобура. К дому подъехал грузовик, папа забросил в кузов чемоданы, пытался
забросить и мой личный новенький грузовичок, сладко пахнущий краской, но я воспротивился и до самой дачи прижимал его к груди. Из дачной жизни тоже помню отдельные мгновения: как радушно встретила нас Дарья Ивановна, как я однажды уткнулся носом в букет садовых цветов, всегда стоявших на веранде дома в хрустальной вазе на накрахмаленной скатерти, и как оттуда вылетел огромный шмель(?) и вцепился мне в нос. Ревел я с перепугу от души, но не проронил ни слезинки, когда гусь ущипнул меня за попу, и когда козёл поднял на рога. Во дворе всегда играли детишки постарше меня, они хохотали от души надо мной. И только одна девочка - Валя, сметливая, быстрая и добрая, выручала меня и утешала. Так я узнал любовь! Она была со мной до 75 лет, хотя следующая встреча произошла лет через 12 и, конечно, недолго осталось ждать до новой встречи.
Хорошо помню магазин В «Генеральском» доме на углу проезда Серова( бывшего Лубянского ) и Малого Спасоглинищевского переулка. В доме традиционно проживали сначала царские, потом и Советские высшие командиры. Овощи, бакалею, хлеб и молоко каждый день покупала в разных местах няня, ставшая с приездом бабушки домработницей. Были в то время Союз московских нянь и Союз домработниц, последние котировались выше. А за мясом, рыбой, копчёностями, колбасой и сладостями ходила бабушка в полном прикиде (шаль, перчатки, трость, длинная плиссированная юбка, кружевная сумка, кожаный ридикюль) дважды в неделю отправлялась лично бабушка. Меня она обычно брала с собой.
Войдя в магазин, бабушка вела меня на антресоль, где был маленький буфет, усаживала за мраморный столик и покупала мне мороженое ассорти в стеклянной креманке и бутылку ситро, после чего степенно шла за покупками .Сквозь ограду балюстрады я наблюдал за её маршрутом - рыба, мясо, колбасы, конфеты, хлеб. Продавцы её знали. Это были солидные люди, некоторые работали ещё до революции. Покончив с мороженым, я кричал вниз: «Бабуля, всё». А она, запрокинув голову отвечала мне без всякого смущения: «Ну, попроси у тёти соку». Это мне не подходило, я боялся от сока опьянеть. Довольно долго мы препирались на весь магазин, потом бабушка уставала и разрешала ещё мороженого.
Вот так мы и жили до 22 июня 1941 года. И не забудьте, что у меня был трёхколёсный велосипед, картонный конь-качалка, серый в яблоках, жестяная сабля в ножнах и много замечательных книг. В 5 лет я уже умел читать. Меня ставили на табурет в кухне, где горели 10 примусов, и я читал вслух газету соседкам. Война за один день разрушила этот чудесный мир.


Продолжение следует.