***С радостью хочу начать с того, что я – коренной москвич, <…>родившийся в Харькове. Я думаю, что мама увезла меня туда рожаться, чтобы, не тревожа папу, сделать мне обрезание. <…>До двух лет я не говорил, а объяснялся жестами <…> Но потом я все-таки заговорил, а все, что умолчал, наверстываю до сих пор.<…> …поступил в железнодорожный институт, обрел диплом инженера-электрика и много лет с омерзением работал по специальности. Однако же образование зря не пропало: я соблазнил свою будущую жену мгновенной починкой выключателя у торшера в ее комнате. После чего мы погасили этот осветительный прибор и перешли к совместному ведению хозяйства. <…> В семейной жизни я угрюм, неразговорчив, деспотичен, мелочен, капризен и брюзглив. Очевидно, именно поэтому все полагают, что в стихах я юморист. А я – типичный трагик, просто надо уметь это читать, но все предпочитают устоявшуюся репутацию. <…> Жил я интересно и разнообразно, в силу чего заслужил возможность продолжить свое образование в тюрьме, лагере и ссылке. Сажали тогда, в сущности, по всего одной статье, она сполна выражала собой весь томик Уголовного кодекса: "Неадекватная реакция на заботу партии и правительства" <…> Кстати, в юности меня довольно часто били (поделом – я был еврей, тихоня и отличник) – этим сверстникам я тоже очень признателен, ибо физически с их помощью развился.
Благодаря двум детям (дочь и сын) мы с женой исполнили свой долг по воспроизведению человечества. В Израиле нам жарко, опасно и замечательно хорошо. <…>. Все остальное сказано в стихах, сопровождающих неровный пунктир моей жизни уже несколько десятков лет (Из автобиографии (СЕМЬ ИСКУССТВ))***.

Игорь Миронович Губерман. Родился 7 июля 1936 года. Окончил Московский институт инженеров транспорта. Стал известен благодаря четверостишиям, которые назвал «гарики». Сотрудничал с журналом «Евреи в СССР». Когда Губерману предложили дать показания против редактора этого издания Виктора Браиловского — отказался, и тогда органы сфабриковали против него дело о скупке краденых икон. И в 1979 году Игорь Миронович сел на 5 лет — как «барыга». Этим званием, впрочем, гордится.
В 1988 году был вынужден с женой, дочерью и сыном эмигрировать в Израиль.
Автор научно-популярных книг, повести «Прогулки вокруг барака», романа «Штрихи к портрету».

Мое отношение к деньгам не менялось никогда. Откуда оно возникло, я не знаю. Я вырос в бедной еврейской семье, где проблема денег была существенной. Кто меня отучил от этой любви, я тоже не знаю. Но к деньгам отношусь чудовищно потребительски. Они мне необходимы, чтобы кормить семью, выпивать с друзьями, не отказывать себе в покупке произведений искусства, которые мне доступны (я собираю наивную живопись, что дешево обходится). И больше никаких претензий к деньгам у меня нет. Я не хотел бы иметь их на счету или в чулке. Там они мне просто не нужны.
У меня такое ощущение — простите мне это богохульство, — что Господь Бог очень пристально следит за течением моих финансовых дел и не дает им выйти на высокий уровень. Я всегда самыми разными способами зарабатывал себе на пропитание и на удовольствия: был инженером-наладчиком, старшим прорабом, писал научно-по­пулярную литературу и сценарии — это все меня кормило. Приехал в Израиль 13 лет назад, готовый нищенствовать, — и вдруг у меня оказались сотни читателей. Я стал издавать свои стишки. Оказалось, что могу прокормить семью литературным трудом. И квазиартистическим — потому что выступаю. А отношение к деньгам осталось точно такое же. У меня есть на кормежку и на выпивку. А больше мне, видит Бог, не надо. Однажды трое очень сильно упакованных господ, которые хорошо относятся к моим стишкам, предлагали мне деньги…

Просто так, от любви. Я всем отвечал одной и той же фразой, и, если понадобится, они придут на Страшный суд и подтвердят. Я говорил каждому: «Старик! На всю жизнь ты мне все равно не дашь. А если просто дашь какую-то сумму, это испортит наши взаимоотношения, но мою жизнь ничуть не изменит».

Да, давайте лучше выпьем и закусим. Я все ем и пью, кроме керосина. Со свиданьицем и за субботу! (С чувством вкушает рюмку «Адиля»). Оч-чень хорошая водка, очень! М-м!

А почему человек должен стесняться выпивки? Выпивка — естественная часть стола во всем мире. Неумеренной выпивки можно стесняться, хотя я бы ее тоже не стеснялся.

Не было никакой эволюции — мы дружили всегда. Я считаю водку естественной частью еды, дружеского застолья. Если ко мне пришел приятель со своими проблемами, я ему чашку кофе поставлю только после водки, коньяка или виски. Потому что я его уважаю, и ему от этого хорошо.

Я выпивкой совершенно не пользуюсь для работы. Работается ли, когда поддашь? По-моему, нет. Как-то сочиняли стишки в пьяном состоянии — бывало, но наутро я их выбрасывал. Как допингом пользоваться этим не получалось. Но если бы получалось — употреблял бы. Давайте выпьем за присутствующих здесь дам! Изумительно — я впервые в жизни во вкусном еврейском ресторане, потому что нет ни одного еврейского блюда, — и это счастье. (Справедливости ради надо сказать, что в ресторане «Звезда Давида», где проходила эта беседа, готовят и рыбу фиш, и штрудель, но, похоже, Губермана еврейская кухня притомила. — В.Б.). Кстати, я был в сотнях городов Америки, Австралии, Европы, Израиля и России, но нигде меня не принимали так гениально, как в Алма-Ате. Незнакомый человек встретил в аэропорту, усадил в машину — и тут же налил рюмку!

Публика в бывшем Союзе — это самая лучшая в мире публика. Здесь до сих пор сохранилось уважительное отношение к слову. Изумительно слушают. Правда, у этого уважительного отношения есть и отрицательная черта: так же уважительно слушают речи всяких мерзавцев и подонков. Что касается заграницы, то наш советский человек, выехав, мгновенно становится членом потребительского общества. Поэтому в кресле он сидит с некой вялой снисходительностью или надменностью. И на лице у него написано: я за тебя заплатил 10 долларов — подпрыгни, удиви меня и расскажи. И слушает он совсем по-другому. Поэтому российская публика — а я не разделяю алматинскую, скажем, и российскую — лучше всех.

О женщинах, о славе, о любви совершенно не говорили.

Я не колюсь со случайными людьми насчет женщин. Но разговариваю — ради Бога.

Жену я боюсь. Очень. Очень люблю и поэтому боюсь. Думаю, это связанные вещи. Вообще мужик, который не боится свою бабу, — он порочит наше мужское достоинство. Женщины все делают лучше нас. Просто из гонора мы не можем этого увидеть. Не хотим.