Сумерки. Снег. Тишина. Весьма тихо. Аполлон вернулся на Демос.
Сумерки, снег, наконец, сама тишина - избавит меня, надеюсь,
от необходимости - прости за дерзость - объяснять самый факт письма.
Праздники кончились - я не дам соврать своим рифмам.
Остатки влаги замерзают. Небо белей бумаги
розовеет на западе, словно там складывают смятые флаги,
разбирают лозунги по складам.
Эти строчки, в твои персты попав (когда все в них уразумеешь ты), побелеют,
поскольку ты на слово и на глаз не веришь.
И ты настолько порозовеешь, насколько побелеют листы.
В общем, в словах моих новизны хватит, чтоб не скучать сороке.
Пестроту июля, зелень весны осень превращает в черные строки,
и зима читает ее упреки и зачитывает до белизны.
Вот и метель, как в лесу игла, гудит.
От Бога и до порога бело. Ни запятой, ни слога.
И это значит: ты все прочла.
Стряхивать хлопья опасно, строго говоря, с твоего чела.
Нету - письма. Только крик сорок, не понимающих дела почты.
Но белизна вообще залог того, что под ней хоронится то,
что превратится впоследствии в почки, в точки, в буйство зелени, в буквы строк.
Пусть не бессмертие - перегной вберет меня.
Разница только в поле сих существительных.
В нем тем боле нет преимущества передо мной.
Радуюсь, встретив сороку в поле, как завидевший берег Ной.
Так утешает язык певца, превосходя самоё природу,
свои окончания без конца по падежу, по числу, по роду меняя,
Бог знает кому в угоду, глядя в воду глазами пловца.
Иосиф Бродский