Достоевский

Сегодня это выражение обычно используют в подтверждение мысли о том, что в русских людях намешано много кровей разных народов. 

Его, как правило, ли­бо приписывают русским литераторам XIX века, чаще других — Пушкину и Ка­рамзину, либо называют русской пословицей.

В действительности эта расхожая фраза вообще не русского происхождения.

Россию она пришла в XIX веке из Франции, и первое время в русских источ­никах встречается именно на французском языке.

Например, Достоевский в «Дневнике писателя», рассуждая о том, что Европа никогда не примет за рав­ных преклоняющихся перед нею беспочвенных российских либералов, писал:

«Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: Grattez, дескать, lе russе еt vouz vеrrеz lе tartаrе, и так и доселе. Мы у них в пословицу вошли».

Есть это выражение и в романе «Подросток» — тоже на французском.

Астольф де Кюстин

Во Франции афоризм встречается в разных вариантах, чаще всего — в том, который цитирует Достоевский («Поскребите русского, и вы найдете/увидите татарина»).

Кто из французов первым произнес эти слова, неизвестно; приписываются они прежде всего Наполеону, иногда — Жозефу де Местру   и госпоже де Сталь  .

В России в качестве автора часто называют маркиза де Кюстина   — в част­но­сти, Владимир Мединский в книге «Особенности национального пиара» утвер­ждает, что «на самом деле это сокращенная цитата из Библии всех русофобов».

В книге де Кюстина «Россия в 1839 году» действительно есть пассаж, отдаленно напоминающий известную пословицу:

«Нравы русских жестоки, несмотря на все претензии этих полудикарей, и еще долго будут таковыми оставаться. Еще не прошло и столетия с тех пор, как они были настоящими татарами; лишь Петр Великий стал при­нуждать мужчин брать с собой жен на ассамблеи; и многие из этих вы­ско­чек цивилизации сохранили под теперешним своим изяществом медвежью шкуру: они всего лишь вывернули ее наизнанку, но стоит их поскрести, как шерсть появляется снова и встает дыбом».

Но де Кюстин снабжает свои рассуждения о татарах в медвежьих шкурах таким примечанием:

«Это слова архиепископа Тарантского… По-моему, ту же мысль еще более энергично высказывал император Наполеон.

Впрочем, она при­ходит в голову всякому, кто близко наблюдает русских».

То есть, вероятнее всего, де Кюстин распространил известный ему афоризм, а не придумал его.

Словарь арго

Во французском Словаре арго (Dictionnaire de la langue verte), вышедшем в 1907 году, фиксируется то же выражение, но с «казаком» вместо «татарина»:

Grattez le Russe, vous trouverez un Cosaque; grattez le Cosaque, vous trouverez l’ours — «Потрите русского, и вы найдете казака, потрите казака, и вы найдете медведя».

Согласно словарной статье, это выражение «намекает на внешний блеск цивилизованных русских, более или менее вышедших из состояния ди­кости, и употребляется в отношении людей, у которых красивая наружность скрывает тайные пороки».

Так что во Франции этот афоризм, видимо, не имел никакого отношения к вопросу смешения русских и татарских кровей, а подчеркивал напускной характер европейской цивилизации в России; татары здесь — не тюркская народность, а, скорее, собирательный образ орды азиатских варваров.

Катков Михаил Никифорович

В России изначально выражение понимали именно таким образом — об этом свидетельствует, например, Михаил Катков в статье «О нашем нигилизме по поводу романа Тургенева»:

«В нашем умственном обращении ходят всевозможные идейки.

Мы знаем все языки и знакомы со всеми литературами.

Мы касаемся пред­метов всех знаний и всех сфер жизни. Но это богатство, как всем из­вестно, — ассигнации, и притом фальшивые.

Богатство нашего обра­зования есть богатство мнимое: это истина уже избитая, повторенная тысячекратно на все лады, начиная от знаменитого изречения: grattez le Russe…»

Чернышевский Николай Гаврилович

В романе Николая Чернышевского «Что делать?» один из героев, рус­ский офи­цер Серж, говорит француженке Жюли:

«А мы, Жюли, смесь племен, от бело­волосых, как финны… до черных, гораздо чернее итальянцев, — это татары, монголы… — они все дали много своей крови в нашу!»

В следующей своей реплике Серж объясняет Жюли, кто такой Карамзин:

«Карамзин был историк, да и то не русский, а татарский, — вот тебе новое доказательство разнообразия наших типов».

Что имел в виду Чернышевский, не очень понятно; в примечаниях к советским изданиям романа сообщалось, что речь может идти как о татарском происхо­ждении рода Карамзиных, так и об «азиатской» апологетике монархии в «Исто­рии государства Российского».

Так Карамзин — легендарный автор выражения «Поскреби русского — найдешь татарина» — сам мог оказаться адресатом по­доб­ного размышления.

Карамзин Николай Михайлович

 

источник https://arzamas.academy/materials/1333

Arzamas — проект, посвященный истории культуры.

___________________________________________________________________________________________________________

Есть и такое мнение :

Поскреби русского - найдёшь ТарТарина / Григорьев Александр Стапанов

Почему ТАРТАРИН ?

Стереотип «поскреби русского – найдёшь татарина» – это не просто историческая метафора или результат лингвистической путаницы.

Его наиболее мощная и разрушительная форма –«ТАРТАРИН» – с заглавной буквой и с инкорпорированной буквой «-р-», является продуктом многовековой, целенаправленной семиотической операции.

Это не ошибка транскрипции, а акт намеренной демонизации, превративший имя одного из народов Евразии в архетипическое обозначение метафизического зла, внутреннего варварства и цивилизационной неполноценности.

Этот процесс можно проследить в три этапа, каждый из которых накладывался на предыдущий, как палимпсест.

Первый этап: от этнонима к политическому ярлыку (XIII–XV века).

Исходный этноним «татар» (впервые чётко зафиксированный в китайской хронике «Цзю Тан шу» в IX веке и в «Сокровенном сказании монголов» в XIII веке) обозначал конкретные племена в Восточной Монголии.

После их разгрома Чингисханом и включения в состав его армии термин «татары» в персидских, арабских, а затем и русских источниках стал экзонимом для всех восточных кочевников, а после 1237 года – для всего населения Улуса Джучи.

В русских летописях («Повесть о разорении Рязани Батыем», Лаврентьевская летопись) слово «татарове» используется последовательно и несёт двойную нагрузку: обозначение нового политического субъекта и религиозного антипода («поганые», «бусурмане»).

На этом этапе ещё нет «тартара» – есть реальный, пусть и обобщённый, противник.

 

Второй этап: теологическая гипербола и рождение «тартара» (середина XIII века).

Катализатором трансформации стало монгольское нашествие на Центральную Европу в 1241–1242 годах.

Столкнувшись с непостижимым по масштабам бедствием, латинские хронисты, не имея достоверной информации, обратились к апокалиптическим схемам. К

лючевую роль сыграл английский монах-бенедиктинец Матвей Парижский.

В своей «Большой хронике» (Chronica Majora), описывая события 1241 года, он впервые письменно зафиксировал игру слов: «…народ тартарский, вышедший из Тартара» («…tartareus populus de tartaro emergens…»).

Это была сознательная манипуляция: добавление буквы «r» призвано было связать неизвестных завоевателей (Tatar) с античным мифом о Тартаре (Tartarus) – мрачной бездне в царстве Аида, куда низвергались титаны.

Таким образом, в рамках христианской эсхатологии, нашествие интерпретировалось не как военно-политическое событие, а как явление инфернальных сил, наказание за грехи или знак приближающегося конца времён.

Эта концепция была мгновенно подхвачена другими авторами.

Посол папы Иннокентия IV к монголам Иоанн де Плано Карпини в отчёте «История монгалов» (Ystoria Mongalorum, 1247) прямо отождествляет тартар с библейскими народами Гога и Магога, запертыми Александром Македонским.

Папская булла «Сетуя о бедствиях» (Dolentes super his, 1243) призывала к крестовому походу против «тартарского нашествия».

Так из ошибки родился мощнейший идеологический конструкт.

Третий этап: картографическая легитимация и переход в политический дискурс (XVI–XVIII века).

Миф, рождённый в церковной литературе, был материализован в эпоху Великих географических открытий.

На картах европейских картографов – от Герарда Меркатора (1544) до Германа Молла (начало XVIII века) – появляется и на века закрепляется гигантская территория «Tartaria», «Tartarie», «Tartary».

Она простирается от Волги до Тихого океана и населена «неизвестными народами».

Это уже не просто географическое обозначение; это визуализация «Другого» – пространства, противостоящего цивилизованной Европе и христианскому миру.

Параллельно термин проникает в светскую дипломатию и публицистику. В переписке польских королей и литовских князей с московскими государями в XVI веке обвинения в «татарстве» или «тартарстве» становятся стандартным полемическим приёмом для делегитимации противника.

В памфлетах Смутного времени (например, в польских «летучих листках» 1604–1613 годов) Лжедмитрии и Василий Шуйский изображаются как марионетки или прямые потомки «тартарских ханов».

Таким образом, «Тартарин» перестаёт быть только мифологическим чудовищем и становится политическим ярлыком, которым можно маркировать реального геополитического соперника, приписывая ему врождённую склонность к деспотизму, жестокости и коварству.

Современное состояние концепта (XX–XXI века).

В XX веке, особенно в годы Холодной войны, архетип «Тартарина» был реактивирован в западном дискурсе для объяснения феномена советского тоталитаризма.

Тезис о «восточном деспотизме», уходящем корнями в монгольское наследие, использовался такими авторами, как Карл Виттфогель («Восточный деспотизм», 1957) и Ричард Пайпс.

Этот нарратив оказался чрезвычайно живучим.(...) читайте далее по источнику

источник