Это цитата сообщения День_рождения_любви Оригинальное сообщение

"Молодёжь пошла - ни стыда, ни совести"


Поезд номер сто два, «Москва - Адлер», отправление с Казанского вокзала в четырнадцать двадцать восемь.

Билет я брала за неделю. Не за два месяца, как порядочные люди, а за неделю - потому что решение поехать к сестре в Сочи приняла в последний момент. Из плацкарта осталось три места. Все - верхние. Из купе - одно нижнее, боковое, но купе стоило почти шесть тысяч, а плацкарт - две восемьсот, и я, как человек, живущий от зарплаты до зарплаты, взяла верхнюю плацкартную. Место сорок шесть.

На вокзал приехала за час. Купила в «Ашане» плацкартный набор - курица гриль, огурцы, бутылку воды. В киоске у путей - журнал «Караван историй», старая привычка бабушкина, я в поездах читаю только его.

Плацкартный вагон номер восемь. Проводница - женщина лет сорока пяти, с усталым лицом, проверила билет, кивнула на левый рукав.

Мой отсек - второй от входа. На нижней полке подо мной уже сидела девушка. Худенькая. Совсем худенькая. Лет двадцать пять, может двадцать семь. Тёмные волосы, коротко стриженые - не под мальчика, а такое стильное каре до подбородка. Лицо бледное, с очень светлой кожей, крупные серые глаза, тонкие черты. Красивая, если приглядеться.

Но одета - как будто нарочно, чтобы никто не приглядывался. Мешковатый серый спортивный костюм, «Найк», но не новый - вытянутый, стираный много раз. Кроссовки чёрные, простые. Большая тёмно-зелёная спортивная сумка стояла у неё в ногах, ещё одна поменьше - рядом на полке.

Она сидела у окна. Смотрела в телефон. На меня подняла глаза, кивнула, коротко улыбнулась - вежливо, без разговора.

Я тоже кивнула. Забросила рюкзак на свою сорок шестую, стала стелиться.

На нижней напротив уже лежал пакет и куртка - чей-то, ещё не пришли. На боковой нижней сидел мужик лет пятидесяти, в тренировочных, ел яйцо вкрутую. На боковой верхней - молодой парень в наушниках, спал.

Поезд тронулся в четырнадцать двадцать восемь. Ровно. Как всегда. В четырнадцать сорок в наш отсек с грохотом чемодана вкатилась она.

Пенсионерка. Лет шестьдесят пять. Крупная - не полная, а именно крупная, тяжёлая, широкая в кости. Ярко-красная кофта в блёстках. Синие лосины. На ногах - сланцы, поверх носков. Волосы крашеные, ярко-рыжие, с чёрными корнями. На шее - три золотых цепочки. Пахнет духами - тяжёлыми, приторными, «Красная Москва» или что-то в этом роде.

За ней катился чемодан-тележка, набитый до отказа, застёгнутый ремнями сверху. Ещё в руках - два огромных полиэтиленовых пакета из «Перекрёстка».

- Ну наконец-то! - сказала она вслух, как будто в отсеке ей все обрадовались. - Здравствуйте, соседушки! Едем на юг!

Никто не ответил. Мужик посмотрел на неё, пожал плечами, продолжил есть.

Она бросила пакеты на пол между полками. Полезла в сумочку, достала билет. Посмотрела.

Лицо её сразу изменилось.
- Так. Сорок третье. Это где?
- Верхняя, - сказала я, кивнув на пустую верхнюю полку напротив своей. - Вон там.

Она посмотрела наверх. Долго смотрела.
- Так я туда не залезу.

Мы молчали. А что тут скажешь.

Она посмотрела на меня. Я быстро отвела глаза - мне на верхней тоже, вообще-то, не сахар, я туда с трудом лезу, но у меня билет верхний, я знала, на что шла.

Потом она посмотрела на девушку у окна. Девушка смотрела в телефон, не поднимала глаз.
- Девушка. Девушка!

Та подняла глаза. Молча.
- Девушка, ты бы уступила бабушке. Я на верхнюю не залезу, ты видишь. У меня давление, у меня колени. А ты молодая, тебе ничего не стоит. Полезешь наверх, я твою нижнюю займу.

Девушка посмотрела на неё. Спокойно, не зло.
- Нет, - сказала она. Тихо. Твёрдо. - Я специально покупала нижнюю. За два месяца. У меня билет.
- Что значит «нет»?! - пенсионерка сразу взвинтилась, как будто ждала этого «нет» и заранее готовилась. - Что это за молодёжь пошла! Тебе бабушка говорит - уступи, а ты «нет»! Тебе что, жалко?!

- Мне не жалко, - так же тихо сказала девушка. - У меня билет на нижнюю. У вас - на верхнюю. Это ваш вопрос, как вы туда заберётесь. Я тут ни при чём.
- Ты!.. Ты бессовестная какая!

Пенсионерка развернулась ко всему вагону. Именно - ко всему вагону, потому что говорила она уже громко, так, чтобы через три отсека было слышно.
- Люди! Люди, вы посмотрите! Я - старая женщина! У меня колени! Давление двести на сто! Я прошу девчонку - уступи полку! А она мне «нет»! Это что за поколение такое! Это что вас в школах учат! Родителей ваших спросить бы, как воспитывали!

Из соседнего отсека начали высовываться головы. Мужик с яйцом отложил яйцо. Парень наверху вытащил один наушник, посмотрел.
- Мы, знаете, в войну! - продолжала пенсионерка. - Наши деды кровь проливали! Чтобы вы, сволочи, на нижних полках катались! А бабушке место уступить - вам жалко! Тьфу!

Она сплюнула. Реально сплюнула, на пол, у своих сланцев.

Девушка сидела очень прямо. Смотрела в стенку перед собой. Не в телефон, не в окно - в стенку. Лицо становилось всё бледнее. Губы сжаты в тонкую линию.

Из соседнего отсека вышла тётка лет пятидесяти, в халате.
- Девушка, ну совести-то у вас нет, что ли. Уступите бабушке, она правда не залезет.

С боковой нижней подтянулся мужик:
- Слышь, ты. Тебе бабушка нормально говорит. Уступи и всё. Не позорься.

Парень наверху ничего не сказал, но неодобрительно покачал головой и снова надел наушник. Из ещё одного отсека:
- Вот дрянь какая.

Это было сказано негромко. Женским голосом. Но я услышала. И девушка услышала - я видела, как у неё дрогнула шея.

Пенсионерка воодушевилась. Люди - на её стороне.
- Вы посмотрите на неё! Сидит, молчит! Ей стыдно должно быть! Мамка её, наверное, из деревни, работает где-нибудь уборщицей, копейку к копейке, чтобы дочка на курорт съездила, а дочка на нижней полке валяется и бабушке место не даёт! Позорище!

Я. Я тоже сидела и молчала. И мне, если честно, было неприятно смотреть на девушку. Я думала - ну что тебе стоит. Ну ладно, купила, ну ладно, за два месяца, но человек же старый, ну поменяйся. Я мысленно была на стороне бабки. Не полностью - но процентов на семьдесят.

Девушка ещё секунд десять сидела неподвижно. Потом встала. Медленно. Как будто ей это давалось с трудом.
- Я позову проводника, - сказала она тихо. - Пусть решает проводник.

Она сделала шаг из-за столика. К проходу. И тут произошло следующее.

Штанина её спортивных штанов - левая - зацепилась за металлический уголок откидного столика. Не сильно, но зацепилась. Она сделала ещё полшага - штанина натянулась, поднялась вверх, обнажив ногу до колена.

Только ноги там не было. От колена вниз - начинался протез. Не косметический, не под цвет кожи, - а рабочий, спортивный, титановый. Тёмно-серый металлический стержень с шарниром, с креплением. Под коленом. И выше колена штанина была странно плоская - то есть я поняла, что и выше колена ноги нет. Совсем нет. До самого бедра. Что там, под штаниной, - уже гильза, крепление к культе.

При движении шарнир протеза издал звук. Металлический. Тонкий. Отчётливый - как маленькая пружина в старом замке. Скрип.

В плацкартном вагоне на секунду стало абсолютно тихо. Не «тихо». Мертвецки тихо. Слышно было только, как стучат колёса. Тук-тук. Тук-тук.

Девушка наклонилась. Отцепила штанину от уголка столика. Опустила её вниз. Аккуратно, спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто она это делала уже тысячу раз.

Выпрямилась. Пошла в сторону тамбура. Хромала - очень слегка, но теперь, когда все знали, все видели.

Никто не сказал ни слова. Пенсионерка стояла в проходе. С открытым ртом. Потом медленно опустилась на откидное сиденье возле нашего отсека. То самое, у окошка в проходе. Опустилась тяжело, скрипнуло железо. Закрыла лицо руками.

Мужик, бросивший перекус, смотрел в пол. Тётка в халате из соседнего отсека тихо, бочком, ушла к себе. Парень наверху снял оба наушника и лежал, глядя в потолок. Из отсека, откуда донеслось «дрянь», не выглядывал никто.

Я. Я сидела. Смотрела на свои руки. Мне было так стыдно, что я не могла поднять глаза.

Я ничего не сказала вслух. Но - мысленно - присоединилась к ним. Я тоже её осудила. Тоже подумала «ну что тебе стоит». Ни один человек в этом вагоне не спросил её, почему она отказывается. Ни один. Двадцать взрослых человек, включая меня, решили за одну минуту, что она - «поколение». Что она - «дрянь». Что она - «бессовестная».

Она вернулась через пять минут. С проводницей. Проводница - та самая, усталая, лет сорока пяти, - вошла в отсек. Оглядела всех.
- Так. Что тут у нас.

Пенсионерка подняла голову. Лицо у неё было в красных пятнах, вокруг глаз потекла тушь.
- Ничего… ничего. Я. Простите.

Проводница посмотрела на девушку. Девушка стояла в проходе. Так же спокойно.

- Мне нужно поменяться местами, - сказала девушка проводнице. - Не с ней. С кем-нибудь другим. Найдите, пожалуйста, кого-нибудь. Я поеду на верхней.
- Девушка, - проводница нахмурилась, - у вас нижняя.
- Я знаю. Я поеду на верхней. Просто найдите мне того, кто согласится поменяться. Пожалуйста.
- Нет! - вдруг сказала пенсионерка. Громко. Резко. - Нет. Не надо. Я поеду на верхней. Я. Я заберусь. Я сама.

Она попыталась встать. Ноги её не держали. Она села обратно.
- Женщина, - сказала проводница мягко, - вам плохо?
- Мне. Мне.

Пенсионерка не могла говорить. Она заплакала. Некрасиво, в голос, размазывая тушь по щекам.
- Я не знала. Я не знала. Я. Я думала. Я. Простите меня, дочка. Простите меня, ради бога. Я старая дура. Простите меня, простите.

Она пыталась встать, чтобы подойти к девушке. Не могла.

Девушка подошла сама. Присела перед ней на корточки - одну ногу подогнув, вторую, металлическую, вытянув вбок. Взяла руки пенсионерки в свои.

- Ничего, - сказала. - Ничего страшного. Не плачьте. Ничего страшного.
- Я. Я тебе такое. Прилюдно. Я.
- Ничего. Всё уже. Всё уже прошло.

Проводница смотрела на них. Потом сказала:
- Женщины. Я через два вагона знаю купе. Там свободная нижняя полка есть, пассажир не сел в Москве, до Воронежа точно никого. Идёмте, я вас туда переведу. За доплату не возьму, договоримся.

Пенсионерка не хотела вставать. Она держала девушку за руки и повторяла «прости, прости, прости».

- Мне нельзя оставаться. Я вам в глаза смотреть не могу. Я поеду в тамбуре. Я тут не могу.
- Женщина, - сказала девушка. - Меня зовут Настя. Я вас прощаю. Правда. Идите с проводницей, вам будет там удобно. И мне будет спокойнее. Хорошо?

Пенсионерка кивнула. Как ребёнок. Встала - девушка помогла, подхватила под локоть. Проводница взяла её пакеты. Чемодан покатили.

Они ушли. В нашем отсеке остались я, девушка (Настя), мужик (он молча ушёл в тамбур курить), парень наверху (он лежал лицом к стене). Настя села на своё место. У окна. Достала из сумки бутылку воды, отпила.

Я смотрела на неё. Не могла заговорить. Минут пять - не могла.

Потом сказала:
- Настя.

Она подняла глаза.
- Настя. Меня зовут Ольга. Я. Простите меня.
- За что?
- За то, что я сидела и молчала. Когда она вас называла. Я не встала на вашу сторону. Мне очень стыдно.

Она долго смотрела на меня. Потом улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

- Ольга. Вы единственная в этом вагоне, кто сейчас это сказал.
- Это ничего не меняет.
- Меняет. Мне сейчас - меняет.

Мы помолчали.
- Настя. Можно я спрошу?
- Можно.
- Что случилось?

Она пожала плечами. Как будто это был самый обычный вопрос про самую обычную вещь.

- Донбасс. Два года назад. Я медиком была, гражданским, в госпитале. Госпиталь накрыло. Осколок в бедро. Начался сепсис, ампутировали до бедра. Я год ходила заново учиться. Сейчас еду в Сочи, в реабилитационный центр. Мне поставят новый протез, тестовый, экспериментальный. Три недели буду там жить, разрабатывать. Нижнюю полку взяла, потому что мне на верхнюю с этой конструкцией - никак. Я бы залезла, но я бы её сняла, а снимать я её при чужих - не могу пока. Мне сложно.

Я слушала.

- И вы. Всё это. Молча выслушали.
- А что мне надо было сделать? Раздеться? Показать всем? Кричать «я инвалид, отстаньте»? Ольга. Я год привыкала к тому, что я - с одной ногой. Я не хочу, чтобы это было моим оправданием. Я хочу, чтобы моё «нет» - просто было «нет». Без объяснений. Мне билет достался законно. Я имею право сидеть на своей полке. И бабушка имела право сидеть на своей. Верхней. Она не залезла бы - я бы ей помогла с сумкой, с чем угодно. Но полкой я меняться не хотела. И не должна была.

- Настя.
- Что.
- Вы. Вы очень хороший человек.

Она снова улыбнулась. Пожала плечами.
- Я обычный. Я просто иначе не умею.

Мы ехали до Адлера сутки с лишним. Пенсионерка не вернулась ни разу. Проводница мне потом сказала - она в купе всю дорогу проплакала, потом вышла в Ростове, хотя брала до Сочи. Я не знаю, правда это или проводница приукрасила.

Настя вышла в Адлере. Я помогла ей вынести сумки на перрон. Она обняла меня - коротко, крепко - и пошла. Хромала. Слегка. С каждым шагом - тонкий металлический скрип шарнира.

Я стояла на перроне и смотрела ей в спину. Пока она не скрылась в толпе.

С тех пор, если в общественном транспорте, в очереди, где угодно, - кто-то отказывает кому-то в чём-то, а вокруг начинают возмущаться, - я молчу.

Я молчу и жду. Потому что я не знаю. А пока не знаю реальную причину поведения человека, не смею его осуждать.