Козьма Прутков
25-05-2013 13:24
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Это цитата сообщения Donnarossa Оригинальное сообщение
Козьма Прутков
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Это цитата сообщения Donnarossa Оригинальное сообщение
Козьма Прутков
Пишет erik_finkel (
erik_finkel) - здесь.
Летом 1955 года, вскоре после моего приключения с фармакологами, исполнилось 16 лет моему однокласснику Васе Кучерову, и он пригласил меня к себе на день рождения. Я решил, что без подарка являться неудобно, и купил в Усинске "Всадника без головы".
Несколько слов о книжном магазине в Усинске. Кроме него, ближайший книжный магазин был в Кызыле! Магазин в Усинске занимал помещение метров в тридцать вместе с подсобкой. По-моему, я был там единственным покупателем: за полтора года в магазине никого больше не встретил. С продавщицей я немедленно подружился. Она смотрела на меня как на душевнобольного или существо инопланетное и по простоте душевной совершенно не понимала, зачем покупают книги.
В этом магазине я положил начало своей библиотеке. Оформил подписку на Джека Лондона и Жюля Верна, и сумел перевести подписку в Москву. Купил там своего Козьму Пруткова (читал его раньше, на Скатертном), что через какое-то время вышло мне боком. Копаясь в подсобке, в старых поступлениях, собрал очень неплохую подборку поэзии.
Пришел я к Васе с книгой, чем его немало удивил, и был усажен за стол с ещё несколькими ровесниками и Васиной мамой (Вася жил без отца).
На столе стоял небольшой, литров на пять, самовар с чистым спиртом (!) и лёгкая закуска: сало, варёное мясо, маринованная черемша, пряники и трёхлитровый кувшин с медовухой, сваренный, как гордо сказала Васина мама, из медовых конфет-подушечек.
Когда я увидел, что все цедят себе в стаканы спирт из самовара (под столом стояло ведро с холодной водой – запивать), я схватился за кувшин и налил себе медовухи. На меня посмотрели с удивлением, но промолчали. При повторных "тостах" я опять же наливал себе медовуху, а народ смотрел на меня со всё большим удивлением и, кажется, даже с уважением.
Я ничего не понимал: пью сладенький напиток, заедаю пряниками и поддерживаю, как умею, разговоры ни о чём.
Когда в самоваре всё кончилось, а в кувшине осталась половина, все стали собираться по домам. Попытался встать и я. Голова немного гудела, но я всё соображал, только вот ног... не было. (Позже я узнал, что медовуху позволяют себе только очень крепкие выпивохи, да и то стаканчик-другой, но никак не полтора литра.)
Встать я не смог. Добрые люди вытащили меня на асфальт и пошли по домам. А я... Вы когда-нибудь пробовали лезть по вертикальной асфальтированной горе? Я один раз попробовал... Я лез, а меня мотало от кювета до кювета. Было воскресенье, почти весь посёлок, слегка навеселе, гулял "по шоссе" и наблюдал за мной. Я слышал реплики: "Во, москвич даёт!.. А какой мудак говорил, что жиды не пьют?" и т.д., и т.п.
Дополз я до дома, там надо было лечь на спину, чтобы преодолеть штакетник. Когда попытался это сделать, на меня с рёвом кинулся Шарик – не узнал. Каким-то образом прополз по палисаднику, взобрался на крыльцо, открыл дверь, ухватился за край стоявшей в передней кадушки... и опрокинул на себя литров 50 холодной воды. Помогло, но не очень... Так и не помню, как добрался до раскладушки... Но подушку я прижал к стенке протопленной печки и утром проснулся угоревший, в дыму от подпалённых перьев.
Ещё о местных нравах.
Дома в посёлке никогда не запирались. Уходишь из дома, дверь подпираешь палочкой, что означает – хозяина нет дома. Мой дом по праву считался богатым: ружьё, припас, фотоаппарат, потом появился радиоприёмник "Балтика"... Иной раз вернёшься – на столе записка корявым почерком: "Взял банку пороха и мешочек дроби. Куплю – отдам", но чтобы что-нибудь пропало, такого никогда и ни у кого не случалось.
Где-то в конце 1955-го в посёлке появились "вербованные", для которых был построен специальный барак (длинный одноэтажный дом, в торцах по выходу, комнаты метров по 10 на обе стороны), и вот тут началось. Тащили всё, что плохо (а то и хорошо) лежало, с верёвок стало пропадать сохнувшее бельё... Что ещё хуже, вербованные привезли моду на шило (это вместо ножей), и уже было несколько случаев драк, правда между "своими", с ранениями от шил.
Абрамыч пришёл на наши шоферские курсы: "Мужики, надо что-то делать. Беспредел!"
Нас было 33 человека, вместе со мной – мелким пацаном. Остальные мужики были, как на подбор, крепкие и битые. За одного такого можно смело пять других давать.
Собрались, без ружей, но все со своими ножами, мне вручили здоровенный оцинкованный таз с двумя ручками и строго-настрого приказали: "Ни во что не встревать и держаться сзади". Одну выходную дверь из барака подпёрли кольями, а через другую вошли... Входили трое-четверо в каждую комнату, по очереди, пока остальные блокировали другие двери. Отбирали шилья, ножи, заточки и всё, что кололо и резало, включая вилки. Если встречали сопротивление, били до потери сознания всех, включая баб. Мой таз очень скоро наполнился доверху. Потом согнали всех вербованных в коридор и, тихо, не повышая голоса, объяснили, что "если в посёлке пропадёт ещё хоть одна портянка или будет ещё хоть одна дурь, разбираться не станем, подопрём двери-окна и спалим всех, а кто не сгорит, тех порешим".
С этим и ушли, а посёлок зажил старой, тихой, размеренной жизнью: вербованные стали своими, местными. Правда часть из них смылась, не желая рисковать.
В школу, в Усинск, я ездил не часто, а когда приезжал, то ночевал сначала в семье двоюродной восемнадцатилетней сестры Петра. Но это дело пришлось быстренько прекратить, так как у нас с сестрой Петра чуть было не случился "грех", и Петя попросил меня "с сестрёнкой не баловать". Пришлось перебраться в интернат при школе. Это была скорее "общага", в которой жили и люди, закончившие школу два-три года тому назад. Интернат имел два крыла с отдельными входами: одно крыло женское, другое мужское. В мужском крыле располагались кухня и комната "для приёма пищи". Прежде чем съесть второе (макароны, перловка и т.п.), из тарелки приходилось выбирать "сен-сен" (мышиный помёт), которого в еде было более, чем достаточно. Однако это никого не смущало.
В каждом крыле – по одной большой комнате-спальне. Нравы были предельно простые: перед тем, как погасить свет (часто это делалось с помощью сапога, которым запускали в лампочку, висевшую на шнуре посреди комнаты) лежавший в углу староста – Коля Дорош – парень лет двадцати, командовал: "Первое орудие, пли!" и надо было громко пёрнуть или изобразить этот звук губами. Пропускать не одобрялось. Отпердеться должны были все, а в комнате было более сорока коек... Если ты ночью выходил во двор "до ветра", то войти обратно было затруднительно: шибало.
Шутки были тоже простые: самое невинное – запустить в сапог придушенную, но ещё живую мышь. Но могли и сделать "велосипед", это когда крепко спящему человеку осторожно вкладывают бумажки между пальцами ног, поджигают и все дружно ржут, когда он начинает сучить ногами. Могли повесить мужику на яйца амбарный замок и спрятать ключ. Тоже весело...
В нашей комнате жил Володя. Был он здоровый парень лет восемнадцати и без всякой охоты посещал седьмой класс. Володя был родом с Западной Украины и люто ненавидел "москалей", а уж от жидов его просто трясло, и Дорош прикладывал массу усилий, чтобы Володя не придушил меня во сне, когда мне приходилось ночевать в интернате (позднее Абрамыч рассказал мне, что отца Володи – полицая - повесило в 1945 году НКВД на глазах у всей семьи перед тем, как отправить семью в ссылку).
Словесные перепалки наши с Володей очень скоро всем надоели и на них перестали обращать внимание, но пришёл момент, когда Дороша в комнате не было и Володя, у которого словесные аргументы быстро закончились, схватил меня за шею, перегнул через спинку кровати и начал душить. Ему бы просто свернуть мне шею, но он решил растянуть удовольствие и время от времени давал мне вздохнуть. В один из таких моментов я ухитрился вытащить из кармана свой "ПАИМ", раскрыл его и ударил Володю в спину, под лопатку. Я целил в сердце и старался убить, но нож пробил ватник и упёрся в кость.
В это время появился Дорош (никто больше вмешаться не решился), Володя получил по зубам и отлетел в сторону, а меня схватили и с трудом отобрали нож, я рвался и орал, что всё равно: "Зарежу гада!"
На следующий день собрали комсомольское собрание. Хотя, кроме меня, комсомольцев было человек пять (остальные – дети ссыльных), собрание сделали открытым и пришло на него человек сорок. И тут открылось, что дело не в ноже (эка невидаль!), а в том, что я привёз из Москвы обращение: "Дурак!". ("Привет, дурак!" "Дай прикурить, дурак!" "Будь здоров, дурак!" и т.п.) В 110-й школе все старшие классы так друг к другу обращались.
Мои оправдания никто и слушать не стал, и мне влепили "строгача с занесением" за "неуважительное отношение к окружающим".
Это был мой первый, но не последний комсомольский строгий выговор.
До того, как вышеописанное произошло, меня крепко подвёл Козьма Прутков. Осенними и зимними долгими вечерами, когда от безделья все сходили с ума (читать пытался я один, но света было мало и читать было трудно), процветала игра "в письма": одевали малышей и гоняли их из крыла в крыло с идиотскими (как я воспринимал) записочками. Мне девицы слали "письма" пачками, и я, озверев, начал отвечать цитатами из Козьмы.
Я быстро вошел во вкус, веселился. И провеселился до марта, пока наша классная, она же преподаватель литературы и, как оказалось, сердечная поверенная наших девиц, не стала распределять роли для оформления праздничной стенгазеты: "А Финкель напишет нам стихи!"
"Да я не умею!" "Не умеешь? А это что?!" И классная потрясла пачкой моих "писем"". "Да это не я!" "Да?! А кто же?!" "Да это-ж Прутков!" "Какой такой Прытков?" "Козьма!" "Какой, нахер, Кузьма?" (простая была женщина).
В общем, отношения мои с классной были окончательно испорчены, и за девятый класс я привез в Москву аттестат "с отличием", но с одной четвёркой по литературе за то, что применил в выпускном сочинении по Обломову выражение "Прекрасное ничегонеделание". "Нет таких слов в русском языке!" – было написано красным карандашом поперёк страницы моего сочинения.
Несколько слов о книжном магазине в Усинске. Кроме него, ближайший книжный магазин был в Кызыле! Магазин в Усинске занимал помещение метров в тридцать вместе с подсобкой. По-моему, я был там единственным покупателем: за полтора года в магазине никого больше не встретил. С продавщицей я немедленно подружился. Она смотрела на меня как на душевнобольного или существо инопланетное и по простоте душевной совершенно не понимала, зачем покупают книги.
В этом магазине я положил начало своей библиотеке. Оформил подписку на Джека Лондона и Жюля Верна, и сумел перевести подписку в Москву. Купил там своего Козьму Пруткова (читал его раньше, на Скатертном), что через какое-то время вышло мне боком. Копаясь в подсобке, в старых поступлениях, собрал очень неплохую подборку поэзии.
Пришел я к Васе с книгой, чем его немало удивил, и был усажен за стол с ещё несколькими ровесниками и Васиной мамой (Вася жил без отца).
На столе стоял небольшой, литров на пять, самовар с чистым спиртом (!) и лёгкая закуска: сало, варёное мясо, маринованная черемша, пряники и трёхлитровый кувшин с медовухой, сваренный, как гордо сказала Васина мама, из медовых конфет-подушечек.
Когда я увидел, что все цедят себе в стаканы спирт из самовара (под столом стояло ведро с холодной водой – запивать), я схватился за кувшин и налил себе медовухи. На меня посмотрели с удивлением, но промолчали. При повторных "тостах" я опять же наливал себе медовуху, а народ смотрел на меня со всё большим удивлением и, кажется, даже с уважением.
Я ничего не понимал: пью сладенький напиток, заедаю пряниками и поддерживаю, как умею, разговоры ни о чём.
Когда в самоваре всё кончилось, а в кувшине осталась половина, все стали собираться по домам. Попытался встать и я. Голова немного гудела, но я всё соображал, только вот ног... не было. (Позже я узнал, что медовуху позволяют себе только очень крепкие выпивохи, да и то стаканчик-другой, но никак не полтора литра.)
Встать я не смог. Добрые люди вытащили меня на асфальт и пошли по домам. А я... Вы когда-нибудь пробовали лезть по вертикальной асфальтированной горе? Я один раз попробовал... Я лез, а меня мотало от кювета до кювета. Было воскресенье, почти весь посёлок, слегка навеселе, гулял "по шоссе" и наблюдал за мной. Я слышал реплики: "Во, москвич даёт!.. А какой мудак говорил, что жиды не пьют?" и т.д., и т.п.
Дополз я до дома, там надо было лечь на спину, чтобы преодолеть штакетник. Когда попытался это сделать, на меня с рёвом кинулся Шарик – не узнал. Каким-то образом прополз по палисаднику, взобрался на крыльцо, открыл дверь, ухватился за край стоявшей в передней кадушки... и опрокинул на себя литров 50 холодной воды. Помогло, но не очень... Так и не помню, как добрался до раскладушки... Но подушку я прижал к стенке протопленной печки и утром проснулся угоревший, в дыму от подпалённых перьев.
Ещё о местных нравах.
Дома в посёлке никогда не запирались. Уходишь из дома, дверь подпираешь палочкой, что означает – хозяина нет дома. Мой дом по праву считался богатым: ружьё, припас, фотоаппарат, потом появился радиоприёмник "Балтика"... Иной раз вернёшься – на столе записка корявым почерком: "Взял банку пороха и мешочек дроби. Куплю – отдам", но чтобы что-нибудь пропало, такого никогда и ни у кого не случалось.
Где-то в конце 1955-го в посёлке появились "вербованные", для которых был построен специальный барак (длинный одноэтажный дом, в торцах по выходу, комнаты метров по 10 на обе стороны), и вот тут началось. Тащили всё, что плохо (а то и хорошо) лежало, с верёвок стало пропадать сохнувшее бельё... Что ещё хуже, вербованные привезли моду на шило (это вместо ножей), и уже было несколько случаев драк, правда между "своими", с ранениями от шил.
Абрамыч пришёл на наши шоферские курсы: "Мужики, надо что-то делать. Беспредел!"
Нас было 33 человека, вместе со мной – мелким пацаном. Остальные мужики были, как на подбор, крепкие и битые. За одного такого можно смело пять других давать.
Собрались, без ружей, но все со своими ножами, мне вручили здоровенный оцинкованный таз с двумя ручками и строго-настрого приказали: "Ни во что не встревать и держаться сзади". Одну выходную дверь из барака подпёрли кольями, а через другую вошли... Входили трое-четверо в каждую комнату, по очереди, пока остальные блокировали другие двери. Отбирали шилья, ножи, заточки и всё, что кололо и резало, включая вилки. Если встречали сопротивление, били до потери сознания всех, включая баб. Мой таз очень скоро наполнился доверху. Потом согнали всех вербованных в коридор и, тихо, не повышая голоса, объяснили, что "если в посёлке пропадёт ещё хоть одна портянка или будет ещё хоть одна дурь, разбираться не станем, подопрём двери-окна и спалим всех, а кто не сгорит, тех порешим".
С этим и ушли, а посёлок зажил старой, тихой, размеренной жизнью: вербованные стали своими, местными. Правда часть из них смылась, не желая рисковать.
В школу, в Усинск, я ездил не часто, а когда приезжал, то ночевал сначала в семье двоюродной восемнадцатилетней сестры Петра. Но это дело пришлось быстренько прекратить, так как у нас с сестрой Петра чуть было не случился "грех", и Петя попросил меня "с сестрёнкой не баловать". Пришлось перебраться в интернат при школе. Это была скорее "общага", в которой жили и люди, закончившие школу два-три года тому назад. Интернат имел два крыла с отдельными входами: одно крыло женское, другое мужское. В мужском крыле располагались кухня и комната "для приёма пищи". Прежде чем съесть второе (макароны, перловка и т.п.), из тарелки приходилось выбирать "сен-сен" (мышиный помёт), которого в еде было более, чем достаточно. Однако это никого не смущало.
В каждом крыле – по одной большой комнате-спальне. Нравы были предельно простые: перед тем, как погасить свет (часто это делалось с помощью сапога, которым запускали в лампочку, висевшую на шнуре посреди комнаты) лежавший в углу староста – Коля Дорош – парень лет двадцати, командовал: "Первое орудие, пли!" и надо было громко пёрнуть или изобразить этот звук губами. Пропускать не одобрялось. Отпердеться должны были все, а в комнате было более сорока коек... Если ты ночью выходил во двор "до ветра", то войти обратно было затруднительно: шибало.
Шутки были тоже простые: самое невинное – запустить в сапог придушенную, но ещё живую мышь. Но могли и сделать "велосипед", это когда крепко спящему человеку осторожно вкладывают бумажки между пальцами ног, поджигают и все дружно ржут, когда он начинает сучить ногами. Могли повесить мужику на яйца амбарный замок и спрятать ключ. Тоже весело...
В нашей комнате жил Володя. Был он здоровый парень лет восемнадцати и без всякой охоты посещал седьмой класс. Володя был родом с Западной Украины и люто ненавидел "москалей", а уж от жидов его просто трясло, и Дорош прикладывал массу усилий, чтобы Володя не придушил меня во сне, когда мне приходилось ночевать в интернате (позднее Абрамыч рассказал мне, что отца Володи – полицая - повесило в 1945 году НКВД на глазах у всей семьи перед тем, как отправить семью в ссылку).
Словесные перепалки наши с Володей очень скоро всем надоели и на них перестали обращать внимание, но пришёл момент, когда Дороша в комнате не было и Володя, у которого словесные аргументы быстро закончились, схватил меня за шею, перегнул через спинку кровати и начал душить. Ему бы просто свернуть мне шею, но он решил растянуть удовольствие и время от времени давал мне вздохнуть. В один из таких моментов я ухитрился вытащить из кармана свой "ПАИМ", раскрыл его и ударил Володю в спину, под лопатку. Я целил в сердце и старался убить, но нож пробил ватник и упёрся в кость.
В это время появился Дорош (никто больше вмешаться не решился), Володя получил по зубам и отлетел в сторону, а меня схватили и с трудом отобрали нож, я рвался и орал, что всё равно: "Зарежу гада!"
На следующий день собрали комсомольское собрание. Хотя, кроме меня, комсомольцев было человек пять (остальные – дети ссыльных), собрание сделали открытым и пришло на него человек сорок. И тут открылось, что дело не в ноже (эка невидаль!), а в том, что я привёз из Москвы обращение: "Дурак!". ("Привет, дурак!" "Дай прикурить, дурак!" "Будь здоров, дурак!" и т.п.) В 110-й школе все старшие классы так друг к другу обращались.
Мои оправдания никто и слушать не стал, и мне влепили "строгача с занесением" за "неуважительное отношение к окружающим".
Это был мой первый, но не последний комсомольский строгий выговор.
До того, как вышеописанное произошло, меня крепко подвёл Козьма Прутков. Осенними и зимними долгими вечерами, когда от безделья все сходили с ума (читать пытался я один, но света было мало и читать было трудно), процветала игра "в письма": одевали малышей и гоняли их из крыла в крыло с идиотскими (как я воспринимал) записочками. Мне девицы слали "письма" пачками, и я, озверев, начал отвечать цитатами из Козьмы.
Я быстро вошел во вкус, веселился. И провеселился до марта, пока наша классная, она же преподаватель литературы и, как оказалось, сердечная поверенная наших девиц, не стала распределять роли для оформления праздничной стенгазеты: "А Финкель напишет нам стихи!"
"Да я не умею!" "Не умеешь? А это что?!" И классная потрясла пачкой моих "писем"". "Да это не я!" "Да?! А кто же?!" "Да это-ж Прутков!" "Какой такой Прытков?" "Козьма!" "Какой, нахер, Кузьма?" (простая была женщина).
В общем, отношения мои с классной были окончательно испорчены, и за девятый класс я привез в Москву аттестат "с отличием", но с одной четвёркой по литературе за то, что применил в выпускном сочинении по Обломову выражение "Прекрасное ничегонеделание". "Нет таких слов в русском языке!" – было написано красным карандашом поперёк страницы моего сочинения.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.5){kind=small}
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Козьма Прутков | алёнаклипп - Дневник алёнаклипп |
Лента друзей алёнаклипп
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»