[показать]
Автор: Евгений Евтушенко

р. 1933, г. Зима Иркутской обл. Воспользуюсь этой врезкой, чтобы пояснить путаницу в понимании моего происхождения. Моя бабушка по матери Мария Иосифовна Байковская была полуполька, полуукраинка. Ее предки были высланы в XIX веке с Житомирщины в Сибирь за участие в крестьянском бунте против помещика.

Однако прадед мой - пан Байковский - был не крестьянином (как я ошибочно считал долгое время), а польским аристократом, управляющим имением. Он возглавил крестьянский бунт.

Муж бабушки Марии Иосифовны, мой дедушка, Ермолай Наумович Евтушенко,- белорус, полный георгиевский кавалер, впоследствии арестованный и исчезнувший в 1937-м. Моя бабушка по отцу - Анна Васильевна Плотникова - полурусская, полутатарка - родственница романиста Данилевского, и через него - по нечетким версиям - родственница Маяковского.

Она была воспитательницей детдома, где, по семейной легенде, находился Саша Матросов. Ее муж, мой дедушка по отцу, арестованный в 1937 году "за "шпионаж в пользу Латвии",- Рудольф Вильгельмович Гангнус - латышский математик, с отдаленными немецкими корнями, автор учебника по тригонометрии.

Так что "замаскированного сиониста" из меня никак не получается, к вящему сожалению наших черносотенцев. Войну я встретил в Москве, и моя мама, певица театра Немировича-Данченко, часто выступавшая в те годы на фронте, отправила меня к бабушкам на станцию Зима. Там я начал писать и стихи и прозу.

В 1948 году я с волчьим билетом был исключен из 607-й московской школы по ложному обвинению в поджоге всех классных журналов. Поехал в Казахстан экспедиционным рабочим к отцу-геологу, который еще до войны научил меня любить поэзию. В 1949-м напечатал первые стихи в газете "Советский спорт", в 1952 - первую книгу стихов, очень плохую, был принят в Союз писателей и без аттестата зрелости - в Литинститут.

Из Литинститута меня, впрочем, на четвертый год исключили за защиту первого антибюрократического романа Дудинцева "Не хлебом единым", а заодно и из комсомола. Однако с тех пор я напечатал более пятидесяти книг стихов, два романа, несколько повестей и рассказов, две книги фотографий, три книги литературной эссеистики, поставил два фильма как режиссер.

Побывал в 94 странах и во всех республиках бывшего СССР. Меня очень часто незаслуженно подозревали и оскорбляли, как когда-то в школе, но мне и доверяли и меня любили, и я тоже любил. Мне не на что жаловаться. Я был облагодетельствован расположением и надеждами и многих прекрасных читателей, и многих прекрасных поэтов, писавших гораздо лучше меня, которые живут внутри этой книги.

Они тоже составляли эту антологию - тем, что ее написали. Я самым искренним образом написал и, к сожалению, напечатал очень много плохих стихов, и моя профессиональная жизнь не может быть примером сосредоточенности и разборчивости.

Но, положа руку на сердце, как любил говорить Пастернак, кое-что я все-таки сделал. Я надеюсь, что хотя бы часть моих грехов мне простится за эту антологию, по которой во многом будут судить о прошедшем XX веке в наступающем XXI.

НЕЖНОСТЬ


Разве же можно,

        чтоб все это длилось?

Это какая-то несправедливость...

Где и когда это сделалось модным:

"Живым - равнодушье,

        внимание - мертвым?"

Люди сутулятся,

            выпивают.

Люди один за другим

                выбывают,

и произносятся

        для истории

нежные речи о них -

                в крематории...

Что Маяковского жизни лишило?

Что револьвер ему в руки вложило?

Ему бы -

        при всем его голосе,

                    внешности -

дать бы при жизни

            хоть чуточку нежности.

Люди живые -

         они утруждают.

Нежностью

       только за смерть награждают.

1955

ДВЕ ЛЮБВИ

То ли все поцелуи проснулись, горя на губах.
То ли машут дворы рукавами плакучих рубах
Убеждая меня белой ночью, дразняще нагой,
от любви дорогой не ходить за любовью другой.
То ли слишком темно на душе,
То ли слишком светло,
То ли белая ночь, то ли ангельское крыло.
Страшно жить без любви, но страшнее, когда две любви
Вдруг сойдутся, как будто в тумане ночном корабли.
Две любви - то ли это в подарок с опасным избыдком дано,
То ли это беда пригнет молнией ночью в окно
Рассекая кровать раскаленным клинком попалам,
Драгоценные некогда письма сжигая как жлам.
Две любви - то ли это любовь, то ли это война,
Две любви невозможны - убийцею станет одна,
Две любви, как два камня скорее утянут на дно,
Я боюсь полюбить, потому что люблю, и давно.

ОДИНОЧЕСТВО

Как стыдно одному ходить в кинотеатры

без друга, без подруги, без жены,

где так сеансы все коротковаты

и так их ожидания длинны!

Как стыдно -

     в нервной замкнутой войне

с насмешливостью парочек в фойе

жевать, краснея, в уголке пирожное,

как будто что-то в этом есть порочное...

Мы,

 одиночества стесняясь,

                    от тоски

бросаемся в какие-то компании,

и дружб никчемных обязательства кабальные

преследуют до гробовой доски.

Компании нелепо образуются -

в одних все пьют да пьют,

                не образумятся.

В других все заняты лишь тряпками и девками,

а в третьих -

      вроде спорами идейными,

но приглядишься -

          те же в них черты...

Разнообразные формы суеты!

То та,

   то эта шумная компания...

Из скольких я успел удрать -

                       не счесть!

Уже как будто в новом был капкане я,

но вырвался,

     на нем оставив шерсть.

Я вырвался!

     Ты спереди, пустынная

свобода...

     А на черта ты нужна!

Ты милая,

     но ты же и постылая,

как нелюбимая и верная жена.

А ты, любимая?

        Как поживаешь ты?

Избавилась ли ты от суеты;

И чьи сейчас глаза твои раскосые

и плечи твои белые роскошные?

Ты думаешь, что я, наверно, мщу,

что я сейчас в такси куда-то мчу,

но если я и мчу,

     то где мне высадиться?

Ведь все равно мне от тебя не высвободиться!

Со мною женщины в себя уходят,

                         чувствуя,

что мне они сейчас такие чуждые.

На их коленях головой лежу,

но я не им -

        тебе принадлежу...

А вот недавно был я у одной

в невзрачном домике на улице Сенной.

Пальто повесил я на жалкие рога.

Под однобокой елкой

      с лампочками тускленькими,

посвечивая беленькими туфельками,

сидела женщина,

     как девочка, строга.

Мне было так легко разрешено

приехать,

     что я был самоуверен

и слишком упоенно современен -

я не цветы привез ей,

                  а вино.

Но оказалось все -

              куда сложней...

Она молчала,

      и совсем сиротски

две капельки прозрачных -

                  две сережки

мерцали в мочках розовых у ней.

И, как больная, глядя так невнятно

И, поднявши тело детское свое,

сказала глухо:

       "Уходи...

             Не надо...

Я вижу -

     ты не мой,

           а ты - ее..."

Меня любила девочка одна

с повадками мальчишескими дикими,

с летящей челкой

      и глазами-льдинками,

от страха

      и от нежности бледна.

В Крыму мы были.

        Ночью шла гроза,

и девочка

     под молниею магнийной

шептала мне:

"Мой маленький!

         Мой маленький!" -

ладонью закрывая мне глаза.

Вокруг все было жутко

             и торжественно,

и гром,

    и моря стон глухонемой,

и вдруг она,

     полна прозренья женского,

мне закричала:

       "Ты не мой!

              Не мой!"

Прощай, любимая!

           Я твой

              угрюмо,

                 верно,

и одиночество -

       всех верностей верней.

Пусть на губах моих не тает вечно

прощальный снег от варежки твоей.

Спасибо женщинам,

       прекрасным и неверным,

за то,

  что это было все мгновенным,

за то,

  что их "прощай!" -

           не "до свиданья!",

за то,

  что, в лживости так царственно горды,

даруют нам блаженные страданья

и одиночества прекрасные плоды.

1959





.