Роковой поединок

О последних днях жизни Лермонтова писала его родственница Екатерина Григорьевна Быховец (1815-51): "В июле мы отправились на Железный, я с теткой в коляске, а Дмитриевский и Лев Пушкин верхами. Мы гуляли в роще с Лермонтовым, мое бандо (мягкий ободок для волос) свалилось, а он спрятал его в карман. Он был весел, шутил, а когда возвращались назад, стал грустным. Целуя мне руку, сказал: "Счастливее этого часа у меня в жизни больше не будет". Это было, видимо, какое-то подсознательное предчувствие."

Ссору Лермонтова с Мартыновым, послужившую причиной дуэли, подробно описала присутствовавшая при ней дочь хозяйки дома от первого брака Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве – Шан-Гирей). 13 июля 1841 года в доме Верзилиных собралось шумное молодое общество. Князь Сергей Васильевич Трубецкой играл на рояле, а Лермонтов после тура вальса с Эмилией Александровной сели на диван и «мирно разговаривали». К ним присоединился Лев Сергеевич Пушкин, отличавшийся, как и Лермонтов, «злоязычием». «Они принялись вдвоем наперебой острить, злого не говорили, но смешного было много», – вспоминала позже Эмилия. Надя Верзилина, дочь хозяйки дома, стояла возле рояля, с ней любезно разговаривал Николай Соломонович Мартынов, довольно красивый молодой человек в черкесской одежде с большим черкесским кинжалом у пояса.
Лермонтов начал острить на его счет. «Трубецкой ударил последний аккорд, и фраза "горец с большим кинжалом" раздалась по всей зале». Все поняли, о ком речь, и засмеялись, а «Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом, – вспоминала Эмилия, – он подошел к нам и сказал:

– Сколько раз я просил оставить свои шутки при дамах, или я сам заставлю тебя замолчать! – быстро отвернулся и отошел прочь, так что не дал Лермонтову опомниться».
Собеседница Лермонтова заметила ему: «Язык мой – враг мой». Михаил Юрьевич ответил мне спокойно:
– Это ничего, завтра мы будем добрыми друзьями.
Танцы продолжались. По окончании вечеринки Мартынов снова подошел к Лермонтову и повторил ту же фразу.
– Что ж ты, на дуэль, что ли, меня вызовешь за это? – спросил Лермонтов.
– Да, я тебя вызываю, – сказал Мартынов и тут же назначил день поединка.

«Лермонтов действительно надоел Мартынову своими насмешками, – писала Эмилия. – У него был альбом, где Мартынов был изображен во всех видах и позах». Лермонтов подшучивал не только над Мартыновым и над другими молодыми людьми, но и над женщинами. По словам Эмилии, он находил удовольствие дразнить ее. «Я отделывалась то шутками, то молчанием, а ему хотелось меня рассердить. А однажды довел меня почти до слез, и я ему сказала: "Если б я была мужчиной, то убила бы тебя из-за угла в упор". А он был доволен, что вывел меня из терпения. Потом просил прощения, и мы помирились». Над Лермонтовым тоже подшучивали и тоже рисовали карикатуры, называли «Майошкой» – уродливым карликом, но он не обижался, знал, что это всего лишь шутки.

Мартынова Лермонтов знал с юности, они вместе учились в школе юнкеров, участвовали в литературных кружках, оба писали стихи. «Но то, что легко удавалось Лермонтову, Мартынову давалось с большим напряжением». Многие считали Мартынова человеком поверхностным, а некоторые – даже легкомысленным. Реплику Лермонтова Мартынов посчитал оскорбительной для себя.
Мартынов хотел чем-то выделиться из толпы, мечтал о генеральских погонах, о покорении женских сердец. Даже в одежде старался быть необычным. Чтобы обратить на себя внимание, одевался вычурно, не снимал черкесский полукафтан и шапку, не расставался с кинжалом. Это дало повод Лермонтову обратиться к Мартынову в стихах:

Скинь бешмет свой, друг Мартыш,
Распояшься, сбрось кинжал.

Мартынова считали заурядной личностью, человеком себялюбивым и поверхностным, тщеславным и легкомысленным. Перешел из одного полка в другой только из-за того, что там мундир был красивее и придавал ему бравый вид. О Мартынове Туровский писал в своем дневнике: «Мартынов только что окончил службу в одном из линейных полков и получил отставку. Он не оставлял ни костюма черкесского, ни духа лихого джигита, и тем казался, действительно, смешным. Лермонтов любил его как доброго малого. Но часто забавлялся его странностями. Дамам это нравилось, все смеялись и никто не мог подозревать таких ужасных последствий».

В близком окружении Лермонтова говорили, что его «страсть к ядовитой насмешке приведет к неприятностям». Но от насмешек не умирают, и никто не думал о трагедии. Мартынов мог ответить такой же шуткой, дружеским шаржем, карикатурой на него. Это был бы адекватный и достойный ответ. Но Мартынов не сумел подняться выше мелочной обиды. У Мартынова были другие намерения, он не умел действовать утонченным способом, он действовал примитивно, как все недалекие люди, – уничтожить талантливого соперника. А Лермонтов даже в мыслях не держал, что может разыграться кровавая драма. Ведь он считал Мартынова своим другом. К тому же он всегда был уверен, что «русская рука никогда не поднялась бы на Пушкина».

Все знали о безудержном тщеславии Мартынова, о его мелочности и зависти к таланту Лермонтова. Зависть – почти такое же низкое свойство человеческой натуры, как алчность. Она страшна, она неумолима, она затмевает разум. Мартынов был уязвлен тем, что все смеялись над его напыщенностью, вычурностью в одежде и прическе, и что это стало пищей для насмешек со стороны Лермонтова.
На следующий день Мартынов прислал секундантов, чтобы согласовать условия дуэли. Решили встретиться 15 июля у подножия горы Машук. Непонятно, почему Лермонтов, обладая высоким интеллектом, высокими качествами души, не погнушался принять вызов от человека, стоявшего неизмеримо ниже его по всем параметрам. Лермонтов, видимо, надеялся на здравомыслие противника, которого у того не было. Мартынов был безрассуден, как все недалекие люди. А Лермонтов по своей доверчивости не мог допустить мысли, чтобы человек, которого он считал другом, мог бы решиться на его убийство.
Направляясь к месту дуэли, Лермонтов, судя по его диалогу с Глебовым, не предполагал, что этот путь ведет к последней черте его жизни. Писатель Петр Кузьмич Мартьянов (1827-1899) описал последние часы жизни Лермонтова перед дуэлью, в беседе с Михаилом Павловичем Глебовым (1818-1847): «Всю дорогу от "Шотландки" до места дуэли Лермонтов был в хорошем расположении духа. Никаких предсмертных распоряжений от него Глебов не слыхал. Он как будто ехал на званый пир. Все, что он высказал во время переезда, это сожаление о том, что не смог в Петербурге получить увольнение от службы, и это не позволит ему осуществить задуманный литературный труд (2 романа), и "придется ждать у моря погоды", неизвестно, когда появится такая возможность, так как предстоит новая военная экспедиция». Когда Лермонтов с Глебовым подъезжали к месту, выбранному для поединка, огромная черная туча показалась из-за горы Бештау и стала быстро приближаться к горе Машук.

По официальной версии, на месте поединка было два секунданта: князь Александр Илларионович Васильчиков (1818-1887), который в 1839 году окончил Петербургский университет со статусом кандидата прав, и второй секундант – Михаил Павлович Глебов, окончивший школу юнкеров в 1838 г. О нем писали, что он с храбростью соединял добродушие, пользовался уважением обоих противников». Считали, что были еще два секунданта, «утаенных от следствия», князь Сергей Васильевич Трубецкой и Алексей Аркадьевич Столыпин (Монго). И будто бы присутствовал как наблюдатель друг Лермонтова известный дуэлянт 40-летний Руфин Иванович Дорохов, прославившийся 20-ю дуэлями. Библиограф и литератор Эмма Герштейн выяснила, что во время дуэли не присутствовали Трубецкой, Дорохов и Столыпин. Они опоздали из-за бури и ливня, и дуэль была совершена только при двух самых молодых секундантах.

Лермонтов был уверен, что поединок закончится обоюдным примирением. Но мстительный и злопамятный Мартынов был полон решимости покончить с противником. Туча тем временем закрыла собой небо и часть горы. Сверкнула молния, послышались раскаты грома, как будто предупреждая о том, что скоро огненные стрелы поразят одного из соперников. Вечерний сумрак сгущался. Вскоре начался настоящий ливень. Секунданты остановились вблизи места поединка, но за сеткой дождя были едва различимы. Среди них не было ни представителя медицинской службы, ни наблюдателей, как будто они прибыли не на смертельную схватку, а на развлекательную прогулку. Мартынов быстро и нервно ходил по площадке, проявляя явное нетерпение, и понукал секундантов. Ему казалось, что они слишком медленно готовятся к поединку.

– Почему мешкаете? Скорее готовьте барьер! – потребовал он, не выдержав напряженного ожидания.
– Надо бы подождать секундантов Лермонтова, – заметил Глебов.
– Незачем ждать, – горячился все больше и больше Мартынов, – быстрее надо начинать.
Глебову это показалось странным, но возражать не стал.
– Нужна жеребьевка, чтобы определить первенство, – предложил другой секундант, Васильчиков.
– Никакой жеребьевки не нужно! Будем стрелять, кому, когда вздумается, – заявил Мартынов.

Смутились секунданты: вроде не по правилам, но решили, что дуэль, видимо, Мартынов воспринимает как пустую формальность, потому так ретиво торопится начинать поединок. Условия поединка диктовали не секунданты, а Мартынов. Секундантов Лермонтова, Столыпина и Трубецкого, и наблюдателя Дорохова не стали ждать по требованию Мартынова. Это было странно, необычно, но, тем не менее, секунданты не стали перечить. Лермонтов молчал, и они решили: значит, не возражает. «Первый выстрел принадлежал Лермонтову, как вызванному», – писал в своем «Дневнике» Николай Федорович Туровский (товарищ Лермонтова по Московскому пансиону), – но он им не воспользовался».

Секунданты последний барьер поставили в 10 шагах, развели противников на крайние дистанции. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, другой Лермонтову, скомандовал: «Сходись!» и взмахнул белым платком. «Лермонтов остался неподвижным и заслонился рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлянта, – писал позже Васильчиков. – Я взглянул на Лермонтова. Никогда не забуду спокойного, почти веселого, выражения лица под дулом пистолета». Но это была фантазия секунданта Васильчикова, да и писал он воспоминания через 30 лет после дуэли (в июле 1871 года) и многое, видимо, запамятовал: не мог он видеть за сеткой дождя и сгущавшимися сумерками выражения лица.

Мартынов быстро подбежал к барьеру и секунданты еще не успели опомниться, как он сразу выстрелил. «Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные», – вспоминал позже Васильчиков. Секунданты кинулись к Лермонтову. В правом боку увидели пулевое ранение, а из левого бока сочилась кровь. Пуля, как потом выяснилось, пробила легкое и сердце. Рядом лежал пистолет Лермонтова, из которого он не успел или не захотел выстрелить. Васильчиков поднял его и выстрелил в воздух, чтобы показать, что было не убийство, а дуэль, то есть стреляли оба противника. Позже некоторые мемуаристы писали, что Лермонтов выстрелил в воздух, другие – выстрелил вверх. Но, как следует из протоколов следственного дела, Лермонтов вообще не успел выстрелить, настолько стремительно бежал Мартынов, чтобы опередить Лермонтова и выстрелить первым.

Мартынов тоже подбежал к лежавшему без движения Лермонтову; увидев неподвижный угасший взгляд открытых глаз поэта, тут же вскочил на лошадь и, не сказав ни слова секундантам, поскакал прочь от страшного места, чтобы доложить о своем «подвиге». Какие чувства испытывал убийца? Скорее всего, это было удовлетворение, смешанное со злорадством.

Два молодых секунданта были ошеломлены и растеряны, они не ожидали такого исхода дуэли. В первые минуты они не поверили в смертельный исход и старались уловить признаки жизни, надеясь, что Лермонтов только ранен. Решили найти в городе доктора. С этой целью Васильчиков, немного оправившись от шока, поехал в Пятигорск. Все доктора отказались прибыть на место поединка, ссылаясь на непогоду, и посоветовали привезти раненого на квартиру, где бы они смогли оказать ему помощь.
Но Лермонтову медицинская помощь уже не требовалась. Поэт был мертв. Погибла безвременно слава русской поэзии. Вечным сном заснул великий поэт. И пока Васильчиков разыскивал медиков, небо все плакало и плакало, омывая своими слезами бездыханное тело и не допуская к нему шакалов и ястребов. Молчали, застыв в изумлении, мрачные скалы Машука, и земля застыла в печальном безмолвии. Казалось, все силы природы, певцом которой он был, сожалели о молодой загубленной жизни.

Когда Васильчиков вернулся, около Лермонтова увидел прибывших к этому времени, Столыпина, Глебова и Трубецкого. Столыпин был в ужасе: как он сообщит эту страшную весть бабушке поэта. Сам он хоть и потрясен, но перенесет это горе со временем. Бабушка не перенесет. Вместе с Глебовым он поехал в Пятигорск на поиски фуры для перевозки тела поэта в его квартиру. Васильчиков и Трубецкой остались возле погибшего поэта. Только в 11 часов ночи тело было доставлено на квартиру. Всю ночь небо оплакивало безвременно погибшего поэта, а в его комнате безутешно рыдал его слуга Иван.

 Похороны

Весть о смерти Лермонтова поразила жителей Пятигорска своей неожиданностью. Одним из первых узнал о гибели поэта бывший декабрист Николай Иванович Лорер. «Ежели б гром упал к моим ногам, я и тогда был бы менее поражен, чем в этот раз», – писал он друзьям. Лорер сразу же отправился на квартиру Лермонтова. «Тут я увидел Михаила Юрьевича на столе уже в чистой рубашке, обращенного головой к окну. Его человек обмахивал мух с лица покойника, а живописец Роберт Константинович Шведе писал с него портрет масляными красками», – писал Лорер.

Вслед за Лорером пришел проститься с погибшим поэтом Павел Александрович Гвоздев. «Грустно мне было видеть бездыханное тело того, кто так много обещал», – писал он в своих мемуарах. В этот день, со слов Лорера, «во всех углах, на всех аллеях Пятигорска только и было разговоров, что о происшествии. Появилось много жандармских офицеров, на каждой лавочке отдыхало по одному голубому мундиру. Они нахлынули как черные вороны, почувствовав мертвое тело. На следующий день 17 июля были похороны при стечении всего Пятигорска».
Прибыли представители от тех полков, в которых служил Лермонтов. Толпы народа в траурных одеяниях заполнили все подступы к дому поэта. «Не все любили Лермонтова, но все пришли отдать ему последний поклон», – писал один из очевидцев. Длинной вереницей шли мужчины и женщины, старики и дети, одни с цветами, другие со свечами в руках. Тихо подходили к гробу, кланялись и со слезами осеняли себя крестом. Со слов Эмилии Шан-Гирей (Клингенберг): «Долго ждали священника, который с большим трудом согласился хоронить Лермонтова. Наконец приехал отец Павел, но, увидев оркестр, повернул назад». Власти запретили хоронить с музыкой патриота и певца России. Оркестр убрали, «но много времени потребовалось, чтобы вернуть отца Павла» (Эмилия). Пятигорский коллежский секретарь Рощановский, присутствовавший на похоронах, так описал их в своих записках: «Было большое стечение жителей у квартиры Лермонтова. Ждали священника больше двух часов. Пришел дьяк, взял паникадило, после чего духовенство начало петь: „Святый Боже, Святый бессмертный, помилуй нас“. Когда духовенство вышло из дома, за ним вынесли тело Лермонтова. Гроб несли обер- и штаб-офицеры в сопровождении многочисленного народа, который питал уважение к даровитому поэту. В могилу гроб опустили без отправления христианского обряда. Это я удостоверяю как самовидец».
Товарищ Лермонтова по Московскому пансиону Николай Федорович Туровский в этот день записал в своем дневнике: «17 июля 1841 года на закате солнца совершено погребение Лермонтова. Офицеры несли прах любимого товарища до могилы, и слезы множества сопровождавших выразили потерю общую, незаменимую». Лорер, который тоже находился в толпе провожавших, позже писал: «Со слезами опустили мы гроб в могилу, бросили горсть земли, и все было кончено. Сверху на могилу положили камень с надписью: «Михаил».

Могильная тьма поглотила великого поэта, который был гордостью России. Гений русской поэзии почти мгновенно покинул земной мир жизни, оказавшийся неприветливым для него, в котором он до конца дней оставался кочующим странником, по воле высших представителей власти. Лермонтов не достиг далеких горизонтов жизни, которые обещал его крепкий организм, он не достиг даже близких ее рубежей. Их навсегда закрыла для него рука убийцы, уничтожившая литературного гения, к тому времени еще не превзойденного.
Из протокола медицинского заключения Пятигорского военного госпиталя от 16 июля 1841 года: «Пистолетная пуля попала в правый бок ниже последнего ребра, пробила правое и левое легкое, поднялась вверх и вышла между 5 и 6 ребром левой стороны. При выходе прорезала мягкие части левого плеча, от этой раны поручик Лермонтов скончался мгновенно на месте поединка».

Отклики на гибель поэта

«Любимца нежных муз осиротела лира,
Замолк певец, он был как мы, лишь странник мира».

    К.Н. Батюшков

По-разному выразили свое отношение к гибели Лермонтова разные слои населения России. Одни искренне сожалели о загубленной жизни, другие радовались и даже злорадствовали. Ниже приводятся их высказывания. Николай Федорович Туровский писал родным на следующий день после похорон поэта, 18 июля 1841 года: «Какой ничтожный случай отнял у нас веселого друга и лучшего поэта. Лермонтов был остер и остер до едкости, его эпиграммы не щадили никого, даже самых близких людей. Мы все смеялись, а Мартынов затаил обиду. Теперь новый глубокий траур накинут на русскую литературу, если и не на европейскую».

Мартынов готовился к поединку тщательно, у него было только одно желание – обязательно уничтожить соперника, который подавлял его умом и талантом. У Мартынова, кроме красивой внешности, других положительных качеств не было. Он не обладал ни остроумием, ни сильным характером, но был мстителен. Современники говорили, что у него «безудержное тщеславие, завистливость и мелочность». Он хорошо знал, что метил не в простого человека, а в известного всей стране гениального поэта. А это могло прославить и его имя, а иначе о нем бы никто никогда в России не узнал. Убийство человека ценного, гениального было единственным способом хоть как-то заявить о себе. «Хоть Геростратова, да слава», – писали о Мартынове его современники. Грек Герострат сжег прекрасный храм Артемиды, чтобы прославиться, а русский Мартынов с этой же целью убил гениального человека.

Мартынов, как и Лермонтов, тоже писал стихи, но ими никто не интересовался, кроме него самого. Самодовольство, вычурность в одежде были пищей для иронии и насмешек товарищей, в том числе и со стороны Лермонтова, у которого они были наиболее остроумными. Большинство людей, причастных к литературе и знавших как Лермонтова, так и Мартынова, считали, что поэт «пал жертвой мстительности и зависти убийцы». Зависть, как и алчность, одно из низких качеств души, свойственное людям с такими же низкими качествами ума. Один из секундантов, князь Александр Илларионович Васильчиков, позже писал в своих воспоминаниях: «Неужели нужно было убивать человека за такую пустую ссору и метить в его сердце за отмщение обиды. Я не в первый раз участвовал в поединках и никогда я не был так беззаботен о последствиях и был твердо убежден, что дело обойдется без кровопролития».

Лермонтов тоже считал, что дело закончится примирением. Но его противник, мстительный и злобный, был другого мнения: он был полон решимости, избавиться от соперника, который затмевал его гениальностью. Мартынов позже сказал Столыпину, что убил Лермонтова потому, что «не хотел снова подвергаться его насмешкам», и это, скорее всего, было самое правдивое заявление. Но от насмешек, колкостей и оскорбительных выражений, какими бы злыми они ни были, еще никто не умирал. Ведь и Лермонтов их получал нередко даже от близких друзей, но он за них никого не убивал. А вот если бы за них убивали, как Лермонтова, то в стране не осталось бы ни одного взрослого человека.

Биографы и литературоведы Гиллельсон М.И. и Мануйлов В.А. писали в 1972 году: «По единодушному мнению современников Лермонтова, Мартынов совершил подлое убийство. Несмотря на то, что Лермонтов отказался стрелять, Мартынов выстрелил в упор и убил поэта. Можно с уверенностью сказать, что убийца ясно понимал, что гибель поэта будет с удовлетворением воспринята Николаем I и что ему обеспечена полная безнаказанность».

Убийство было не внезапным побуждением Мартынова, а заранее обдуманным и преднамеренным действием. Литературный критик В.Г. Белинский был потрясен смертью поэта. Он писал: «Мы лишились поэта, который шагнул бы дальше Пушкина». Некоторые мемуаристы писали, что у Лермонтова был «озлобленный взгляд на жизнь». Не взгляд Лермонтова был озлобленным, а сама окружающая жизнь озлобляла его чувствительную натуру. Этот мятежный и беспокойный человек стойко переносил изгнание и даже совершал военные подвиги. Мстительный и завистливый Мартынов убил в лице Лермонтова не только человека, он убил русскую поэзию, русскую литературу, при этом не мог не понимать при всей ограниченности своего ума, какой вред наносит русской культуре и русскому народу. С клеймом убийцы Мартынов прожил долгую жизнь, даже не раскаявшись в своем преступном поступке. С таким клеймом он останется навсегда в памяти россиян. Через 52 года после дуэли, в 1893 году, и через 18 лет после смерти Мартынова появились его мемуарные записки. «Эти воспоминания были попыткой убийцы и секундантов уйти от моральной ответственности за трагическую гибель поэта». Он не стал описывать свое преступление, оставив записки неоконченными, не хватило духу сказать правду русскому народу, поэтому о дуэли и ее мотивах не сказано ни одного слова.

В Пятигорске в комнате поэта остались его рукописи не оконченных и оконченных, но еще не опубликованных, стихов, планы будущих работ, которым не суждено было увидеть свет. Это все, что осталось от ушедшей в вечность жизни. Как много потеряла Россия от руки убийцы – ничтожного человека, мстительного завистника. Поэт не хотел чужой крови и потому пролил свою. Он отказался нанести смертельный удар сопернику, у поэта не поднялась рука на убийцу и не предотвратила смертельный выстрел.
Несмотря на умственную ограниченность убийцы, о чем писали его современники, он понимал, какой вред наносит русской культуре. Удивительно, что он остался безнаказанным по воле императора, который был достаточно просвещенным, чтобы понимать ценность Лермонтова для России, но ради престижа самодержавия не давал возможности Лермонтову в полную силу проявить свой талант. Один, убивая, не понимал ценности Лермонтова для России, другой, наоборот, слишком хорошо понимал значение его поэзии.

Крайне потрясен был гибелью Лермонтова родной брат Пушкина Лев Сергеевич, который считал, что «дуэль была совершена против всех правил и чести». «Почему мне никто не сказал о предстоящей дуэли? – спросил он у Трубецкого, который знал о предстоящей дуэли. – Я бы их помирил».
Судя по всему, убийство было не внезапным побуждением, а заранее обдуманным и преднамеренным действием. Участь Лермонтова, видимо, заранее была предрешена. Едва ли Николай I выпустил бы Лермонтова живым с Кавказа, ему не нужен был мятежный поэт, даже гениальный. Император не сумел, а вернее, не пожелал сберечь для России литературного гения. Он, наоборот, способствовал его гибели, посылая в самые горячие точки Кавказа и отказывая в отставке.
Император был не глуп, он был достаточно развит и образован, имел твердую волю и хорошо понимал значение просвещения для русского народа, но ради сохранения и укрепления самодержавной власти действовал вопреки воле народа, вопреки здравому смыслу и даже вопреки собственному мнению.

Смерть Лермонтова потрясла Вареньку Лопухину, ее сестра Мария Александровна Лопухина писала 8 сентября 1841 года своим родным: «Последние известия о моей сестре поистине печальны. Она вновь больна. Ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько она была слаба. Муж предложил ей поехать в Москву – она отказалась, он предложил лечение за границей, она тоже отказалась и заявила, что не желает более лечиться».

Самой удивительной была реакция на известие о гибели Лермонтова со стороны самого высокопоставленного лица в государстве – императора Николая I. Этот исторический момент был описан в 1854 году, то есть еще при жизни императора, в предисловии к английскому изданию «Героя нашего времени», а позже его описал библиограф Петр Иванович Бартенев (1829-1912) в журнале «Русский архив», 1911, № 9. «Государь после окончания литургии, войдя во внутренние покои пить чай со своими, громко сказал: „Получено известие, что Лермонтов убит на поединке. Собаке собачья смерть!“ Сидевшая за чаем великая княгиня Мария Павловна, эта жемчужина семьи, как называл ее граф Семен Романович Воронцов, вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором. Государь внял своей сестре, которая была на 10 лет старше его, и, пошедши назад в комнату пред церковью, где еще оставались бывшие у богослужения лица, сказал: "Господа. Получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит"».

Таким было соболезнование о гибели великого поэта от Николая I, соболезнование, недостойное его высокого сана. Тот, кто не ценит людей, во главе которых он стоит, никогда не будет пользоваться их уважением. Родная бабка Николая I Екатерина Вторая ценила талантливых людей, но сам он, по его собственному выражению, «унаследовал от нее только профиль», но, к сожалению, не унаследовал ее мудрости.

Слезы родных и близких

После отъезда внука на Кавказ Елизавета Алексеевна вернулась в Тарханы. Страшную весть о гибели внука она получила уже через несколько дней после его убийства. «У нее был припадок, и она несколько часов была без сознания. А по всему селу был неподдельный плач», – вспоминали очевидцы. Жители Тархан были поражены неожиданной гибелью молодого поэта, единственного наследника усадьбы. А у Елизаветы Алексеевны началась полная бессонница, и ей дворовые девушки рассказывали сказки, но и они не могли облегчить ее нескончаемое горе и принести хотя бы кратковременный сон. Казалось, мир рухнул и исчез из ее реальности, и в нем осталось только горе, не затухавшее теперь ни на одну минуту. В феврале 1842 года тело Лермонтова извлекли из могилы в Пятигорске. Поместили в оцинкованный гроб и привезли в Тарханы. С рыданиями встретила Елизавета Алексеевна дорогие останки. Приникла к гробу, спросила, как у живого: «Ты здесь, Мишенька?»

Да, он был там, в этом тесном ящике, замурованным в нем навеки. Это было все, что осталось от ее обожаемого внука, того, кто поддерживал ее жизненные силы и моральный дух. Он был смыслом ее жизни, ее утешением в старости. Любовь ее к внуку казалась неистощимой, неисчерпаемой бездной. Она была спокойна и счастлива только в те минуты, когда он находился с нею рядом или недалеко от нее. Она знала всех его друзей, которых считала чуть ли не родными, приглашала к себе, щедро угощала. Теперь она не могла без слез ходить по тем аллеям и дорожкам, по которым когда-то бегал ее баловень, ее единственная радость на земле. Теперь у нее впереди было только одно беспросветное будущее и ожидание естественного конца своей, теперь уже безрадостной, жизни, которой она больше не дорожила. Ведь она жила только для него и ради него, он был ее единственной ценностью на земле, которой она лишилась безвозвратно. Теперь у нее впереди не было ни надежды, ни радости. Один беспросветный мрак одиночества. С его гибелью в ее сердце были разорваны все нити, связывавшие ее с жизнью. Несчастная престарелая женщина оказалась беспомощной перед ударами судьбы. Она потеряла много родных – двух братьев, мужа, дочь, но потеря внука была самым большим, самым глубоким горем. Теперь ей не о ком было заботиться, некого ждать у окна. Всю жизнь она оберегала своего единственного наследника, почти не отпускала от себя. Не уберегла. Не дал ему император отставку от военной службы. Ее просьбы и мольбы, ее слезы больше никого не трогали. В том же 1842 году она поставила над его могилой памятник из черного гранита с белой урной и бронзовым крестом. С трех сторон была сделана надпись: с одной стороны – «Михаил Юрьевич Лермонтов», с другой – «родился 3-го октября 1814 года», с третьей – «скончался 15 июля 1841 года».

Елизавете Алексеевне суждено было пережить внука на 4 года. Но это была уже не жизнь, а ежедневные страдания. Большую часть дня она проводила у его могилы в слезах, но так и не выплакала свое горе и унесла его с собой в могилу. Она так много и долго плакала, что веки опухли от слез и полностью закрыли глаза, и ей приходилось приподнимать их руками. Судьба жестоко наказала ее на краю жизни, лишив спокойной старости. До самой своей смерти, все четыре года оплакивала она безвозвратную потерю. Все эти годы слезы никогда не высыхали на ее лице. Образ Нерукотворного Спаса, перед которым она ежедневно молилась о здоровье внука, приказала вынести из дома и поместить в каменную церковь. «Я ли не молилась этому образу за здоровье Мишеньки, а он его не спас». Теперь она, как святыню, берегла его комнату, в которую он никогда больше не войдет, берегла его детские игрушки и рисунки, берегла его вещи, которыми он никогда больше не будет пользоваться. Во дворе она крестила дорожки, по которым он когда-то бегал, пруд, в котором он купался, две липы, под которыми он любил отдыхать. Все то, что напоминало о внуке, было дорого ее сердцу. А рядом не было никого, с кем она могла бы разделить свое горе.

В 1974 году по инициативе советского литературоведа Ираклия Луарсабовича Андроникова из родового имения Лермонтовых в Тарханы был доставлен прах отца поэта Юрия Петровича Лермонтова и помещен в часовню рядом с могилой сына.

Бабушка Лермонтова недаром всю жизнь молилась почти ежечасно о здравии внука: она воспитала с помощью молитв и своей интуиции гениального человека. Она рано поняла, что ребенок родился аномальный, с отклонениями в физическом и нервно-психическом развитии, и что строгими мерами и наказаниями за его своеволие и шалости она может усугубить эту врожденную патологию. Елизавета Алексеевна избрала другой способ воспитания – путем бесконечной заботы и исполнения многих его прихотей. И ей удавалось таким путем бороться с его легкой возбудимостью, раздражительностью и капризами. Бабушка оказалась не только любвеобильной, но и мудрой, благодаря чему ей с помощью докторов удавалось сглаживать некоторые патологические черты личности поэта. Бабушка всегда была его защитницей, его верным стражем, а теперь сама нуждалась в поддержке и утешении. Она была подавлена, а вернее, раздавлена свалившимся на нее несчастьем, самым страшным в ее жизни и непоправимым, которого она всегда боялась.

Многие удивлялись, почему никто из родственников Лермонтова не отомстил Мартынову за гибель поэта. Но некому было мстить убийце: род Столыпиных поредел: из трех братьев Елизаветы Алексеевны в живых был только один младший ее брат, уже преклонного возраста и обремененный семьей. Два дяди, которые по иронии судьбы были моложе племянника, не решились выступить против убийцы, которого защищал сам император. Отец поэта, который должен был защищать его честь и жизнь, уже 10 лет лежал в могиле. Да никто бы и не решился на отмщение, это означало бы выступить против воли императора, который был обрадован вестью о смерти поэта, и всех, кто решился бы защитить Лермонтова, ожидала бы участь пяти повешенных патриотов России.

В 1845 году Елизавета Алексеевна умерла. Два села, Тарханы и Михайловское, по ее завещанию перешли к младшему ее брату Афанасию Алексеевичу Столыпину (1788-1866), а после его смерти – к его сыну Алексею Афанасьевичу. Рукописи Лермонтова из Пятигорска были переданы в Тарханы. Их долго разбирал Шан-Гирей, после чего передал в Публичную библиотеку. Со слов дочери Шан-Гирея, он в 1845 году купил Ново-Столыпинку в 50 верстах от Пятигорска и в 1846 году вышел в отставку. В 1851 году в возрасте 33 лет женился на Эмилии Александровне Клингенберг, падчерице генерала Верзилина, в доме которого произошла ссора Лермонтова с Мартыновым. Через 40 лет после смерти Лермонтова Шан-Гирей выступил в Пятигорске со своими воспоминаниями, а через год, 8 декабря 1882 г., скоропостижно скончался на 66-м году жизни.

Судьба убийцы

Самое удивительное и малопонятное в истории, связанной с гибелью Лермонтова, что убит он был не только своим соотечественником, но и другом. Познакомились они впервые во время учебы в школе юнкеров. По выходе из школы они периодически встречались в петербургских салонах или у друзей. Лермонтов стал посещать семью Мартынова и будто бы ухаживал за одною из его сестер, и она была неравнодушна к Лермонтову, хоть сам он об этом никогда не упоминал, как и его друзья, которые считали это выдумкой Мартынова.
По воспоминаниям современников Лермонтова, отношения у него с Мартыновым были самые дружеские. Лермонтов представлял Мартынова знакомым как своего лучшего друга. И, возможно, на правах друга находил уместным подшучивать над его вычурностью и напыщенностью, особенно над его стремлением подражать горцам и носить после выхода в отставку черкесскую одежду, которая подчеркивала его стройную фигуру. В 1841 году во время пребывания в Пятигорске Лермонтова, там находился и Мартынов, получивший в начале года отставку от военной службы. Ему Николай I разрешил то, в чем отказал Лермонтову, хоть Мартынов был на год моложе его и не имел таких заслуг перед отечеством, как Лермонтов.
Шан-Гирей писал о Мартынове: «В Пятигорске было много молодежи из Петербурга и между ними Мартынов – очень красивый собой, ходивший всегда в черкеске, с большим дагестанским кинжалом на поясе, и Лермонтов выдумал ему прозвище – „Горец с большим кинжалом“». Мартынов не обладал чувством юмора и, как писали его современники, «не умел отшутиться». Все шутки Лермонтова Мартынов воспринимал обостренно. Он хотел поражать своим необычным видом, добиваться успеха у женщин, а Лермонтов его высмеивал. Это оскорбляло его самолюбие. И он избрал единственный способ – избавиться от насмешек Лермонтова путем его убийства, что и совершил. Видимо, он считал себя вправе так поступить.

На следующий день после убийства Лермонтова, 16 июля 1841 года, секундант Глебов, как военнослужащий, был посажен на гауптвахту. Васильчиков, как состоящий на гражданской службе, был отправлен в острог. Мартынов три дня содержался в следственной камере вместе с двумя уголовниками. Все ожидали строгого наказания для Мартынова за убийство поэта. Но решение суда оказалось более чем гуманным: три месяца гауптвахты, с учетом времени нахождения под стражей, а после этого – церковное покаяние в течение 12 лет. Наказание было смехотворным, ведь по существующим тогда законам за дуэль со смертельным исходом он должен был лишиться всех чинов, наград, званий, привилегий и отправиться в каземат на 6 лет. Смерть гениального поэта посчитали недостаточным поводом для такого наказания.
Мартынов после трехмесячной гауптвахты был отправлен в Киево-Печерскую лавру на покаяние. Занимал там флигель. Ни в чем не нуждался, только «каялся» ежедневно. Вел свободный образ жизни. Вскоре Мартынов понял, что император воспринимает его преступление благосклонно, и воспрянул духом и всеми эмоциями. Стал посещать все увеселительные мероприятия, ухаживать за молодыми женщинами. Вскоре срок церковного покаяния был уменьшен с 12 до 5 лет.

В 1846 году Мартынову было отменено церковное покаяние, и он уехал в свое имение в Нижегородской губернии. Вскоре женился на молодой красивой польке Софии Сощанской. Купил дом в центре Москвы в Леонтьевском переулке. Там родились 11 детей. Это было единственное его полезное для России дело – пополнил народонаселение, лишив такой возможности Лермонтова. Под старость пристрастился к карточной игре, увлекся спиритизмом. Умер в 1875 году в возрасте 60 лет.
Мартынов каждый год служил панихиду по убиенному. Какое лицемерие! Лишить человека жизни, а потом показывать всем, что он опечален своей подлостью. Один злонамеренный выстрел погубил великого человека, нужного русскому обществу, а тот, кто нанес непоправимый вред русской литературе, остался живым, да еще и обласкан императором, который чуть ли не благодарил его за преступление. Каким названием можно обозначить такое поведение?

Пятигорск. Обелиск на месте дуэли Лермонтова

«Не смеркнешь ты во мгле веков…»

    В. Кюхельбеккер

Вся сознательная жизнь великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова была подвигом писателя и мужеством человека. Яркая слава и горькая жизнь стали уделом последних лет его пребывания на земле. Ему приходилось жить и творить подобно «бескрылой птице», преодолевая «цензурную непроходимость», которая была в тот период серьезным тормозом для свободного поэтического слова.
Все дальше в прошлое уходит время великого поэта, но, ни смена эпох, ни смена режимов правления, ни смена мировоззрения не властны над его музой. Она живет уже больше двух веков и волнует сердца людей своим высоким стилем, высоким лиризмом и высоким патриотизмом. Рука убийцы рано унесла молодую жизнь поэта и нанесла непоправимый урон русской литературе. Погибли нереализованные страницы поэзии Лермонтова – сокровища его ума, его мысли, его таланта.
Лермонтов никогда не изменял ни нравственному, ни творческому долгу и имел все основания сказать о себе словами французского поэта Пьера-Жана де Беранже: «Моя жизнь была жизнью честного человека, и я не помню ничего, что заставило бы меня краснеть перед Богом».

Из книги З.Агеевой "Роковой жребий Лермонтова"