Покинув Московский университет, 18-летний Лермонтов со своей бабушкой Елизаветой Алексеевной приезжает в Петербург и подает заявление о приеме в университет. Но его не зачислили, ни на второй, ни на третий курс. Учебу нужно было начинать снова с первого курса, то есть он терял два года учебы, и он забирает свое заявление с тем, чтобы найти другое учебное заведение.

Петербург Лермонтову не понравился:

Увы! как скучен этот город,
С своим туманом и водой!..
Куда ни глянешь, красный ворот (полицейский),
Как шиш, торчит перед тобой…

Вопреки совету и желанию Елизаветы Алексеевны Лермонтов подает документы в школу лейб-гусарских юнкеров, в которую был зачислен 14 ноября 1832 года. По воспоминаниям курсанта школы Ивана Васильевича Анненкова (1814-1887), «это была тяжкая година, когда строгости и крутые меры довели школу до положения кадетского корпуса. Назначение Шлиппенбаха начальником школы тяжело отозвалось для нас». Шлиппенбах заходил в классы, «чтобы посмотреть, смирно ли мы сидим, не высунулась ли у кого-нибудь рубашка из-под куртки, а научная часть его не занимала, он был враг всякой науке. Вечером, когда запиралась входная дверь в эскадрон, воспитанники школы занимались игрой в карты или чтением, а некоторые распивали вино. В одной из комнат лазарета устраивали вечера с ужином и карточной игрой, но лучшее наслаждение доставляло нам курение (Анненков). Курили не папиросы, а трубки. Одна трубка предназначалась для троих, можно было только три раза затянуться. Ее хранили в особом шкафу, носили туда в рукаве. Курили табак «двухрублевый Жукова».

Юнкера вели разгульную жизнь, часто посещали свое любимое место – «кондитерскую Беранже». Там была комната для юнкеров, и там давали в долг. Развлекались тем, что устраивали «разные проказы», но жили дружно. Лермонтов часто посещал манеж не только в дни учебы, но и в любую свободную минуту. Через три месяца после поступления в школу Лермонтов сел на необъезженную лошадь, Она стала носиться по манежу, взбрыкивая и пытаясь его сбросить. В результате наездник получил травму правой ноги, с повреждением мягких тканей голени и кости. Потерял сознание и упал с лошади. Его на носилках отнесли в лазарет. Бабушка был в полном отчаянии. Она пришла в слезах к Анненковым и просила навестить внука. Жена Николая Николаевича Анненкова (1799-1865) – Вера Ивановна (1813-1902), посетила вместе с мужем Лермонтова в лазарете.

Вспоминая об этом свидании, она написала: «Мне Лермонтов совсем не понравился, у него был злой и угрюмый вид, его небольшие черные глаза сверкали мрачным огнем, а взгляд был недобрым, как и улыбка. Он был мал ростом, коренаст и некрасив, лежал в постели после травмы, и что-то рисовал, и не соблаговолил при нашем появлении подняться. Он был желчным, нервным, имел вид злого ребенка, предмет обожания бабушки, избалованного и наполненного собой, упрямого и неприятного до последней степени». Такое впечатление о Лермонтове, которое Анненкова вынесла при первом свидании с ним, не изменилось с годами. Позже, встретив его в 1839 году, она отметила: «выражение его лица не изменилось, все тот же мрачный вид и язвительная улыбка. У него было болезненное самолюбие, которое приносило ему страдания. Я думаю, он не мог успокоиться от того, что был некрасив и не элегантен. Душа поэта плохо чувствовала себя в коренастой фигуре карлика. Малая симпатия к нему не помешала мне почувствовать ценность его поэзии».
После лечения в лазарете, а затем на дому, Лермонтов снова приступил к занятиям. Один из учеников юнкерской школы, Александр Матвеевич Меринский, в воспоминаниях писал: «Лермонтов ничем особенным не выделялся от других. Имел страсть приставать со своими острыми, даже злыми насмешками к тем товарищам, с которыми был наиболее дружен».
В школе был свой особый распорядок дня. Утром учащихся поднимали барабанным боем в 6 часов утра. После зарядки был завтрак, затем занятия строевой подготовкой до 13 часов дня. Потом отдых до 15 часов, а затем вечерние занятия до 17 часов. Воспитанники жили при школе. Им разрешалось иметь свою прислугу. После восшествия на престол Николая Павловича школа перешла в ведение его брата, великого князя Михаила Павловича, и стала называться «Школой гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров». Бабушка Лермонтова присылала со слугой домашнюю еду и просила будить его раньше, «чтобы барабанным боем не расстраивать его нервную систему». Узнав об этом, Мишель страшно рассердился и потребовал поднимать его вместе со всеми учащимися.

А.М. Меринский писал: «Лермонтов не был отъявленным шалуном, но иногда любил „пошкольничать“: когда ученики пели под аккомпанемент фортепиано, он присоединялся и начинал петь другую песню, сбивая всех с такта, при этом поднимался шум и хохот».
О своем времяпрепровождении Лермонтов писал Марии Лопухиной (сестра его любимой девушки Вареньки): «У нас тут чудачества и шалости всякого рода, и поэзия, залитая шампанским». Стихи Лермонтов писал почти ежедневно, уединившись в дальние школьные комнаты, где сидел до поздней ночи. Любил рисовать, причем, рисунки были высокого качества. На праздники уезжал к бабушке в Петербург. Она жила около кадетского лагеря и была в постоянном страхе за внука. Когда он отправлялся на военные учения, она стояла у окна и издали крестила его.
Несмотря на то, что стихи Лермонтов писал довольно часто и почти по любому поводу, воспитанники юнкерской школы признавались позже, что «не подозревали в нем великого таланта». Лермонтов был небольшого роста, коренаст, диспластичен. Черты лица не отличались красотой и в Юнкерской школе воспитанники дали ему прозвище «Майошка» – персонаж одной французской карикатуры: маленький, безобразный, но сметливый.
Мемуарист А.М. Меринский так описывает внешность Лермонтова в эти годы. «Он был некрасив и в первой молодости неуклюж. Он это хорошо знал и с его самолюбием и желанием всюду первенствовать и быть замеченным, видимо, не относился к этому хладнокровно. Но силою своих речей и чувств умел располагать к себе женщин. Лермонтов был злоречив, но душу имел добрую, а недоброжелатели называли его беспокойным человеком, смех его был громкий и неприятный».
В то же время находили у него и положительные качества: он был смел, держался независимо, с лучшими друзьями был доброжелательным, щедрым, и на угощение для них не жалел расходов. Не забывал заниматься гимнастикой, верховой ездой, принимал участие в спортивных состязаниях.

Годы пребывания в школе юнкеров Лермонтов называл «ужасными». Было казарменное положение, допускались наказания в виде арестов, выговоров, нарядов. Он тяготился пребыванием в школе, «эта среда была чужда ему», хоть и был обеспечен всем необходимым – Елизавета Алексеевна прислала ему повара, кучера, слугу и 2 экипажа. Выдавала ему в год по 10 тысяч рублей. Писатель и критик Александр Васильевич Дружинин (1824-1864) позже писал: «Школа юнкеров у многих оставила грустные воспоминания».
Обучение Лермонтова в юнкерской школе закончилось в конце 1834 года.

22 ноября 1834 года Лермонтов был произведен в корнеты лейб-гвардии Гусарского полка и направлен в 7-й эскадрон, которым командовал 36-летний полковник Николай Иванович Бухаров.
Военную службу Лермонтов не считал обременительной. В его обязанности входила караульная служба два раза в неделю, присутствие на военных учениях и смотрах, на которых военное начальство обращало внимание не только на строевую подготовку, военную выправку, то есть на то, что в боевых условиях было только помехой, но и на такие мелочи, как плохо вычищенная обувь или обшлага и воротничок на мундире не отвечали в точности стандарту. За эти нарушения Лермонтова несколько раз подвергали наказаниям. Военная служба была не тяжела кроме лагерного времени, когда проходили почти ежедневные маневры, или когда нужно было исполнять караульное дежурство во дворце.

Граф Алексей Владимирович Васильев, с 1834 по 1835 гг. сослуживец Лермонтова по лейб-гвардейскому Гусарскому полку, в котором служил до 1837 года, писал о нем: «Лермонтов бывал везде и принимал участие в кутежах и азартной карточной игре, но сердце его не лежало, ни к тому, ни к другому». Жил он большую часть времени в Петербурге у бабушки, а в Царское Село, где жили гусары, ездил только на учения и дежурства.
Юнкера в свободное время читали, музицировали, играли в карты.

Лермонтов, как на военной службе, так и в свободное от нее время, носил военный мундир, о чистоте которого заботился слуга. Он же вел счет его деньгам. Лермонтова иногда посещала тоска, она «теснила грудь», и мир казался печальным и унылым. Но эти явления были непостоянными, они сменялись весельем в кругу юнкеров, шумными гуляньями. Позже о Лермонтове мемуаристы писали, что у него все было гиперболизировано: неумеренно шутил, неумеренно предавался удовольствиям, неумеренно злословил и в то же время уже в ранней молодости был «знатоком человеческой души».
Лермонтов страдал от своего горячего темперамента и дурного характера. Но иногда он умел не обнаруживать свои настоящие чувства: принимал беззаботный вид, в то время, когда «в душе бушевало пламя». Настроение у него было изменчивым, он или проказничал, как школьник, или становился угрюмым и задумчивым. Распущенность нравов у юнкеров наложила отпечаток на его творчество. С одной стороны, серьезно рассуждал о человеческих судьбах, о литературных новинках, о событиях в мире, а с другой стороны – допускал ребячливость и дерзкие выходки, даже цинизм. Писал такие стихи, которые нельзя было не только отдавать в печать, но даже читать в приличном обществе.
Бабушка скучала без внука и посылала за ним его друзей. Забежавшего к ней на блины своего родственника юнкера Николая Дмитриевича Юрьева просила как можно быстрее привезти в Петербург внука:
– Масленица на исходе, а он еще не попробовал блинов повара моего Тихоныча.
А внук не торопился с приездом, писал ей, что «в манеже исправляет службу», и просил «прислать деньжат». Были ли в эти годы у молодого юнкера какие-то идеалы, которых он хотел бы достичь? Идеалом и кумиром для него был Пушкин. Он не завидовал ему, он боготворил и старался достичь его уровня. Пушкин не был лично знаком с Лермонтовым, но знал его стихи и говорил: «Далеко мальчик пойдет».

У Лермонтова зрелость поэтических творений сочеталась с несерьезными мальчишескими выходками. Но в своих произведениях он был более серьезен, чем в жизни. Только близкие друзья знали о его благородных чувствах и высоком интеллектуальном уровне. В светских развлечениях участвовал, но они его утомляли, и он покидал вечеринку или дружескую встречу неожиданно, без объявления и прощальных слов. Исчезал незаметно, если беседа его не интересовала и не соответствовала его настроению.

В конце января 1837 года Петербург, а потом и всю страну всколыхнуло известие о тяжелом ранении Пушкина во время его дуэли с 25-летним приемным сыном голландского посла Геккерна Жоржем Шарлем Дантесом. Через два с половиной дня после тяжелых мучений великий русский поэт скончался от перитонита, который в XIX веке был смертельным осложнением. Тысячи людей пришли проститься с погибшим поэтом. Стояли часами, чтобы отдать последний поклон почившему. Впускали поодиночке. Люди шли тихо, медленно, останавливались у его смертного одра, со слезами осеняли себя крестом, целовали его холодную руку, «и молча удалялись, чтобы дать место другим почитателям его памяти».

Полиция дежурила круглосуточно возле дома Пушкина. Боялись народного возмездия убийце. Народ был настроен против тех, «кто интриговал и возбуждал ревность поэта». Но нашлись люди, которые в дуэли «обвиняли Пушкина и оправдывали Дантеса». Они говорили: «Имея непривлекательную внешность, Пушкин не имел права ревновать и вызывать на дуэль». Даже бабушка Лермонтова Елизавета Алексеевна сказала, что Пушкин «сел не в свои сани, а сев в них, не умел управлять лошадьми». Возмущенный таким кощунством над памятью Пушкина, Лермонтов занемог. Слег в постель, отказывался встречаться с кем-либо, перестал общаться даже с родственниками. Встревоженная бабушка пригласила докторов, которые нашли «сильное нервное расстройство» и назначили прием больших доз валерьяны. Состояние не улучшалось. Он перестал спать, стал раздражительным, отказывался от еды. Бабушка прибегла к крайнему средству – пригласила для консультации лейб-медика Николая Федоровича Арендта, который лечил Пушкина и был свидетелем последних минут его жизни.

Арендт не назначил никаких лекарств, но провел длительную психотерапевтическую беседу. «Рассказал печальную эпопею тех двух с половиною суток, которые страдал раненый Пушкин, и вполне успокоил нашего капризного больного». После ухода Арендта в комнату к Лермонтову вошел его родственник Николай Аркадьевич Столыпин, дипломат, служивший под начальством министра иностранных дел графа Карла Васильевича Нессельроде. Во время беседы с ним Лермонтов сказал, что «чисто русский человек, какую бы обиду ему ни сделал Пушкин, снес бы ее во имя любви к славе России и никогда бы не поднял на него своей руки». Не знал тогда Лермонтов, что сам погибнет от русской руки.
– У тебя слишком раздражены нервы, Мишель. Ты близко к сердцу принял смерть Пушкина.
– Вы тоже против Пушкина! Сейчас же убирайтесь отсюда, иначе я за себя не отвечаю!
Выходя из комнаты, Столыпин сказал:
– Да он просто бешеный какой-то.
А Лермонтов, сев к столу, стал быстро писать, ломая перья. Вскоре его стихи «Смерть поэта» уже ходили по рукам. Их переписывали друг у друга, и читающий Петербург выучил их почти наизусть. А через день Лермонтов добавил еще несколько строк, из-за которых пострадал:

А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой, стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – всё молчи!
Но, есть Божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперед.

Но мы приходили в глубокое негодование, пылали от всей души, наполненной геройским воодушевлением, готовые, пожалуй, на что угодно, – так нас подымала сила лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пылавший в этих стихах. Навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление. Разве что „Горе от ума“ Грибоедова».
Писатель Владимир Александрович Сологуб писал в мемуарах: «Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта – Лермонтова». До появления стихотворения «Смерть поэта» Лермонтов был известен лишь небольшому кругу читателей. Теперь же слава не случайная, не мимолетная, а основательная, заняла прочное место в жизни Лермонтова и стала новым стимулом его творчества. Она же стала и причиной его гонений.
Через несколько дней у австрийского посла в Петербурге графа Карла Людвиговича Финкельмона был званый вечер, на котором присутствовал шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф. К нему подошла «петербургская сплетница», которую называли «язвой общества», одна из дочерей фельдмаршала Кутузова – Анна Михайловна Хитрово.
– Вы читали стихи Лермонтова, «На смерть поэта», где он бранит светское общество и обвиняет нас в смерти Пушкина?

Бенкендорф читал стихи, но ничего особенного в них не заметил. Он решил, что это «легкомысленная выходка поэта, на которую не следует обращать внимания». Но после замечания Анны Михайловны решил доложить о них императору.
В эти дни в Зимний дворец кто-то подбросил стихи Лермонтова «Смерть поэта» с надписью: «Воззвание к революции». Предполагали, что это дело рук Анны Михайловны. Император Николай I, боявшийся всяких выступлений против самодержавной власти, был крайне обеспокоен.
Родственник Лермонтова Н.Д. Юрьев был уверен, что Пушкина «доконали великосветские интриги». На докладной записке Бенкендорфа Николай I написал: «Приятные стихи, ничего не скажешь. Я послал Вейнмарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова, и если обнаружится что-либо подозрительное, наложить на них арест. Старшему медику Гвардейского корпуса я велел посетить этого господина, чтобы удостовериться, не помешан ли он, а затем мы поступим с ним согласно закону».
В Царском Селе в комнате Лермонтова был произведен обыск вице-директором Инспекторского департамента Военного министерства полковником Иваном Григорьевичем Кривопишиным. Никаких бумаг Лермонтова не было обнаружено, все ящики в столах оказались пустыми. Тем не менее, Лермонтова арестовали и посадили в одну из комнат Главного штаба. Бабушка была в отчаянии и попыталась изъять стихи, но они уже разошлись не только по Петербургу, но даже по Москве.

Во время допроса Лермонтов заявил: «Я не считал, что написал нечто предосудительное. Мой приятель Раевский тоже не увидел в стихах ничего противного законам. Он попросил переписать их и, наверно, показал другим лицам. Сам я больше никому их не давал. Приношу на суд свою повинную голову и прибегаю к ней, как к единственной защитнице». Пока шло судебное разбирательство, Лермонтов находился в арестантской комнате. К нему допускали только его камердинера с обедом от бабушки. Пострадал и его приятель Святослав Афанасьевич Раевский, распространявший скандальные стихи, которые показались императору «крамольными». Он был посажен в гауптвахту, а затем выслан из Петербурга в Петрозаводск. Почему стихи Лермонтова так напугали высшее общество, которое боялось всякой смуты? Разве Лермонтов высмеивал или порицал тех, кто мог породить смуту? Того, кто просил подаяния, стоя на паперти церкви? Нет. Его гнев был направлен против тех, «кто положил камень в его протянутую руку», против тех, кто от безделья потерял человеческое достоинство. И высшее общество не простило ему этого.

Бабушка Лермонтова Елизавета Алексеевна опять была в отчаянии, она боялась, что ее внука, ее дорогого Мишеля, посадят в крепость, и стала через влиятельных лиц хлопотать о его освобождении. Но хлопоты ее не увенчались успехом. Он был через несколько дней отправлен на Кавказ.
  
В свою первую ссылку на Кавказ Лермонтов был отправлен весной 1837 года. Перед его отъездом друзья по службе решили устроить прощальный обед, но полковое начальство запретило во избежание новых неприятностей. По дороге к месту ссылки в расположение Нижегородского драгунского полка Лермонтов заболел, и его пришлось оставить в Пятигорске. В мае месяце в Пятигорск приехал Виссарион Григорьевич Белинский, туда же из Сибири были переведены несколько декабристов – А.А.Бестужев, А.И.Одоевский, М.А. Назимов и С.М. Палицын. Таким стало окружение Лермонтова на Кавказе. В Пятигорске Лермонтов сблизился с доктором Николаем Васильевичем Майером (1806-1846), который примкнул к кружку декабристов. Литераторы М.И. Гиллельсон и В.А. Мануйлов писали: «Знакомство Лермонтова с этим широко образованным человеком, другом декабристов, надо полагать, оставило глубокий след в жизни поэта».
На Кавказе без зоркого глаза бабушки Лермонтов чувствовал себя более раскованным и свободным, но в тоже время и менее защищенным.
На Кавказе Лермонтов ближе познакомился с Белинским, которого знал мало, хоть учился одновременно с ним в Московском университете, но на разных факультетах (Белинский – на математическом, а Лермонтов на словесном). Историки и литературоведы М.И. Гиллельсон и В.А. Мануйлов писали в предисловии к книге «Лермонтов в воспоминаниях современников»: «На квартире Сатина Николая Михайловича Лермонтов встречался с сосланными на Кавказ декабристами и познакомился с Белинским». К Сатину, по его словам, Лермонтов приходил почти ежедневно «отдохнуть и поболтать». С Белинским дружеских отношений после встречи не возникло. Произошла размолвка во время беседы о значении французского просветителя Вольтера.

– Если бы Вольтер явился теперь к нам в Чембары, то его ни в одном порядочном доме не взяли бы даже в гувернеры, – заметил Лермонтов то ли в шутку, то ли всерьез.
После этих слов, как пишет Сатин, «Белинский в течение нескольких секунд смотрел молча на Лермонтова, потом, взяв фуражку и едва кивнув головой, вышел из комнаты». А Лермонтов «разразился хохотом и назвал Белинского недоучившимся фанфароном». Белинский в свою очередь заявил Сатину:
– Пожалуйста, не пускай к себе таких пошляков, как Лермонтов.
«Так встретились и разошлись в первый раз эти две замечательных личности. Через два или три года они уже глубоко уважали и ценили друг друга» (воспоминания Сатина). У Сатина о Лермонтове тоже сложилось не очень приятное впечатление: «Этот человек постоянно шутил и подтрунивал, что, наконец, надоело всем. Пренебрежение к пошлости он доводил до абсурда, не признавая в окружавшем его обществе ничего достойного его внимания». Сатин не понимал особенностей личности Лермонтова, врожденных патологических свойств его характера, которые он не мог при его молодом возрасте изменить по своему желанию.

Некоторые ссыльные из окружения Лермонтова тоже не очень благоволили к нему: «Пустой человек и сердца недоброго», – говорили они. А этот «пустой» человек тем временем писал не просто талантливые, а гениальные произведения, которые с жадностью читали в России все грамотные люди. Многие удивлялись этому несоответствию. В их числе был и писатель Иван Иванович Панаев (1812-1862): «Как писатель, Лермонтов поражал, прежде всего, умом, сметливостью, тонкостью и пытливостью. Отчего же он большинству своих знакомых казался пустым и чуть ли не дюжинным человеком, да еще и со злым сердцем?» Панаев объясняет этот странный феномен следующим образом: «Лермонтов был неизмеримо выше среды, окружавшей его, и не мог серьезно относиться к такого рода людям. Он был глубоко сосредоточен в самом себе и не нуждался в посторонней помощи».

На Кавказе у Лермонтова было не только другое окружение, но и другие условия жизни и другая природа. Он наслаждался горным воздухом, ароматом садов и рощ, от которого захватывало дух, и появлялась бодрость в теле. Созерцание величественных гор с зеленым покровом у подножия и снежными вершинами восхищало поэта и наполняло душу восторгом. Кавказская природа соответствовала духу его поэтической натуры. После служебных дежурств или застолий с друзьями Лермонтов нередко совершал ночные прогулки. Оставшись наедине с природой, молодой поэт сбрасывал маску сарказма и надменности, распахивал перед нею свою мятежную душу и поверял ей свои глубинные тайны. На лоне природы он забывал о превратностях судьбы, о гонениях и ненависти к нему стоявших у трона. Природа была спутником его жизни. В ней он находил отдых для души и пищу для ума и сердца. Особенно Лермонтов любил лунные ночи, когда ночное светило и тысячи звезд освещали его путь, когда тишина нарушалась лишь шелестом травы под ногами. Видимо, в такую ночь Лермонтов и написал одно из лучших своих стихотворений о природе:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит…

Обычно Лермонтов во время прогулок обдумывая свои стихи до тех пор, пока рядом не раздавались тяжелые медленные шаги его слуги Ивана, который напоминал о том, что пора покидать волшебный мир природы и возвращаться в будничный мир жизни.
Пока Лермонтов отбывал наказание в Пятигорске, его бабушка Елизавета Алексеевна, не видевшая внука уже несколько месяцев, усиленно хлопотала о его освобождении. С отчаянием своего любящего сердца взывала она к чувствам и милосердию тех лиц, от которых зависела судьба ее внука, ее дорогого, единственного и самого родного человека. Обращалась к близким родственникам и к влиятельным людям, и, наконец, ее неутомимые хлопоты увенчались успехом.
Но Лермонтова не сразу перевели в Петербург, а сначала определили в Гродненский гусарский полк, располагавшийся в поселке Селищи под Новгородом. Полк был расквартирован в казармах в 30 верстах от усадьбы покойного графа Алексея Андреевича Аракчеева, скончавшегося в 1834 году в возрасте 65 лет.
Помещение, в котором жил Лермонтов, называли «сумасшедшим домом». Там находилось более 20 одиноких военнослужащих. «Вырвавшись на свободу, они вели себя как лишенные ума, закуска не снималась со стола, а ломберные столы не убирались, раздавались звуки гитары или фортепиано, слышались целые хоры офицерских голосов, а в других комнатах раздавались пистолетные выстрелы, слышался вой дрессируемых собак». За время пребывания в этом полку Лермонтов успел написать несколько небольших стихотворений и продолжал писать поэму «Мцыри», начатую раньше.
9 апреля 1838 года Лермонтов был возвращен в свой прежний Гусарский полк в Царское Село.
Будучи в Гусарском полку в Царском Селе, Лермонтов жил в Петербурге с бабушкой, в расположение полка приезжал на учения и дежурства. В Петербурге пользовался популярностью. Его принимали как «преемника славы Пушкина», приглашали на балы, в салоны, на многие увеселительные вечера, в дома влиятельных лиц города.
Елизавета Алексеевна старалась не отпускать внука от себя, приглашала его друзей к себе, готовила для них щедрое угощение. В свободное от службы время Лермонтов много писал – не только небольшие стихотворения, но и крупные поэмы. Их охотно брали петербургские издательства. В Петербурге расширились знакомства и связи Лермонтова с выдающимися литераторами, общественными деятелями, артистами, интеллигенцией.

В декабре 1839 года в салоне Карамзиных Лермонтов увидел 27-летнюю вдову Александра Сергеевича Пушкина – Наталью Николаевну и решил ближе познакомиться с нею. До этого времени они часто виделись в петербургских салонах, но старались не общаться. Наталье Николаевне, как она потом призналась, казалось, что Лермонтов считает ее виновницей смерти Пушкина и относится к ней враждебно. О взаимоотношениях Лермонтова и Натальи Пушкиной позже написала ее дочь от второго брака Александра Петровна Ланская, в замужестве Арапова (1845-1919). Далее приводятся выдержки из ее воспоминаний, которые она воспроизвела по рассказам матери. «На карамзинских вечерах, где Наталья Николаевна была желанной гостьей, один только частый посетитель как будто чуждался ее, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность. Это был Лермонтов. Он всегда избегал всякую беседу с нею, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз. Многое в его поэзии подходило к настроению ее души. Дань поклонения так и рвалась к нему навстречу, но врожденная застенчивость сковывала ее уста. Последний вечер перед отъездом на Кавказ Лермонтов провел у Карамзиных. К великому удивлению моей матери, Лермонтов, уступая какому-то необъяснимому побуждению, завладел освободившимся около нее местом и с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью. Он начал посвящать ее в свои мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь. "Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную неприступную красавицу и готов был гордиться, что не подчиняюсь общему здешнему культу, и только накануне отъезда я сумел разглядеть под этой оболочкой женщину и постигнуть ее обаяние. Когда я вернусь, то сумею заслужить ваше прощение и, если это не самонадеянно, то стать вашим другом".

"Прощать мне вам нечего, – ответила Наталья Николаевна. – Я рада, что ваше мнение обо мне изменилось". Прощание их было самое задушевное. Ему не суждено было вернуться в Петербург, и когда весть о его трагической смерти дошла до матери, сердце ее болезненно сжалось, ей показалось, что она потеряла кого-то близкого. Она сказала:"Мне радостно думать, что не дурное мнение обо мне он унес с собой в могилу".

Этот период жизни Лермонтова в Петербурге был самым спокойным и счастливым для него.

(продолжение следует)

Текст взят из книги З.Агеевой "Роковой жребий Лермонтова"