ПРОФЕССИИ В ЖИВОПИСИ (ЧАСТЬ 107 - ЗОЛОТЫЕ РУКИ ГОНЧАРА № 2 )
***
Вращает горшечник вкруг оси своей жернов,
Воду с глиной он смешал - се искусство, верно ж!
Умеряется жажда по глотку водою,
И сухость становится боле не вдовою.
Следуй, художник, и ты такому примеру,
Между землей и водой соблюдая меру.
День утопает в сумерках. Немой
И постный день! Я в лавке-мастерской
У гончара. Изделия из глины...
И я один с их странною толпой.
Их множество! На полках, на полу...
Большие, малые... Сквозь полумглу
Я плохо вижу. Различаю шёпот.
Но есть совсем безмолвные в углу.
Кувшин храбрился: "Да, я из земли!
Но раз меня оттуда извлекли,
Раз дали форму, блеск - не с тем, конечно,
Чтоб снова сделать глыбою земли!"
Молчание. И вздох исподтишка
Нескладного горбатого горшка:
"Все надо мной смеются... Кто ж виною,
Что дрогнула у мастера рука?"
Ещё болтун-горшок. Довольно стар.
В суфийской шапочке. В нём пышет жар:
"Я был тобой! Ты - станешь глиной, мною!
Так кто ж из нас горшок и кто - гончар?"
Где люди ужинали - мусор, щебень,
Кастрюли, битое стекло, постель,
Горшок с сиренью, а высоко в небе
Качается пустая колыбель.
Железо, кирпичи, квадраты, диски,
Разрозненные, смутные куски.
Идешь - и под ногой кричат огрызки
Чужого счастья и чужой тоски.
Каким мы прежде обольщались вздором!
Что делала, что холила рука?
Так жизнь, ободранная живодером,
Вдвойне необычайна и дика.
Портрет семейный,- думали про сходство,
Загадывали, чем обить диван.
Всей оболочки грубое уродство
Навязчиво, как муха, как дурман.
А за углом уж суета дневная,
От мусора очищен тротуар.
И в глубине прохладного сарая
Над глиной трудится старик гончар.
Я много жил, я ничего не понял
И в изумлении гляжу один,
Как, повинуясь старческой ладони,
Из темноты рождается кувшин.
Красной глины беру прекрасный ломоть
и давить начинаю его, и ломать,
плоть его мять, и месить, и молоть...
И когда остановится гончарный круг,
на красной чашке качнется вдруг
желтый бык — отпечаток с моей руки,
серый аист, пьющий из белой реки,
черный нищий, поющий последний стих,
две красотки зеленых, пять рыб голубых...
Царь, а царь, это рыбы раба твоего,
бык раба твоего... Больше нет у него ничего.
Черный нищий, поющий во имя его,
от обид обалдевшего раба твоего.
Царь, а царь, хочешь, будем вдвоем рисковать:
ты башкой рисковать, я тебя рисовать?
Вместе будем с тобою озоровать:
Бога — побоку, бабу — под бок, на кровать?!
Царь, а царь, когда ты устанешь из золота есть,
вели себе чашек моих принесть,
где желтый бык — отпечаток с моей руки,
серый аист, пьющий из белой реки,
черный нищий, поющий последний стих,
две красотки зеленых, пять рыб голубых...