🕊 Простите, Владимир Вольфович 🕊
Все думали, он - шут. Что вышел на сцену кричать, размахивать руками, поливать оппонентов водой — и в этом весь. Удобная фигура. На неё можно показать пальцем и засмеяться, и тебе уже легче, потому что рядом с ним ты-то нормальный, ты-то серьёзный.
А он кричал, потому что иначе не слышали. Тихо говорить про то, что видел, было бесполезно. Тихих в этой стране не слушают никогда. Их вежливо пропускают мимо ушей и идут дальше, по тем же граблям, по тем же дорогам, в те же ямы. И он понял это рано. И стал громким. Не потому что хотел, а потому что иначе — никак.
За криком был человек, который читал. Много, всю жизнь, по-настоящему. Знал языки, знал историю не по учебникам, а по подлинникам. Помнил карты, даты, имена так, как другие не помнят имён собственных детей. И из этого знания у него складывалась картина — простая и страшная. Он видел, куда всё идёт. Не угадывал — видел. Как человек, который смотрит на шахматную доску и понимает: через шесть ходов мат, и ничего уже не изменишь.
Он говорил вещи, которые сейчас цитируют как пророчества. А тогда смеялись. Махали рукой. Включали другой канал. Это нормально — не верить пророку. Пророков всегда не любят, потому что они портят настроение. Они приходят на праздник и говорят, что дом горит, а гости ещё даже не выпили.
Однажды он сказал что храмов уже хватит. Что в каждом дворе по храму, а поликлиники нет, магазина нет, школы нет. Что человеку, чтобы жить, нужен не только купол над головой, но и врач, и хлеб, и крыша, которая не течёт. И что верующего никто не заставит не верить, и атеиста никто не заставит молиться, и не надо тащить страну в Средневековье, потому что мы там уже были и ничем хорошим это не кончилось.
Это сказал не атеист и не богоборец. Это сказал человек, который понимал, что вера без дела мертва, что накормить голодного важнее, чем поставить свечку. Что Бог — он не в количестве куполов. Бог — он в том, накормлен ли ребёнок и есть ли у старухи лекарство. Есть ли у людей работа, тепло в домах, врач в соседнем селе. Всё остальное — потом. Сначала — живой человек.
И никто не услышал. Потому что услышать значило бы согласиться, а соглашаться с шутом — стыдно.
Вот в этом и была его трагедия. Он всю жизнь говорил серьёзные вещи в форме, которая разрешала их не воспринимать всерьёз. Это была защита. Если бы он говорил тихо и грустно — его бы съели в первый же год. А клоуна не трогают. Клоуна терпят. И он принял эту роль и нёс её до конца, понимая, какую цену платит. Цена была — что после смерти ещё долго будут говорить «ну, этот, который орал».
А он не орал. Он звал. Просто никто не разбирал слов за громкостью.
Сегодня его день рождения. И, может быть, единственное, что мы можем — это перестать на минуту смеяться и услышать. Не образ. Не маску. А того человека, который под этим всем был. Уставшего, начитанного, одинокого. Который видел и говорил. Которого не услышали при жизни и, скорее всего, не услышат и теперь.
Но попробовать — стоит.
источник
|
|