Это цитата сообщения Гей-удолбаный-в-хлам Оригинальное сообщение
Символика бабочки.
Автор: Тата Олейник, Почти_новая_горжетка
Символы как материальные воплощения образа могут стареть. Мы забываем их, как забыли любимую когда-то азбуку на деревянных кубиках. Поэтому современному зрителю такими непонятными порой кажутся многие великие произведения прошлого. В этом номере мы публикуем эссе об одном из таких символов, смысл которых уже начал постепенно ускользать от человечества. (...) Связь "образ — смысл" возникает у нас на порядок быстрее, чем долгое и поэтапное вычленение скелета идеи из хаоса мышления, и облечения его в плоть речи. Это подтвердит вам любой нейро-биолог и любой поэт. (Поэт, как известно, Пушкин; фрукт — яблоко; птица — курица.) Слова неточны, многозначны и мало-содержательны, символ — это узнаваемая и понятная модель явления. Череп с молнией над макушкой быстрее донесёт до нас информацию о нежелательности ползания по столбам линий электропередачи, чем текст, подробно повествующий об опасностях такого времяпрепровождения.
Впрочем, современный человек, хоть и окружает себя привычно символами, сильно уступает в любви к ним нашим предкам, которые купались в символах, как караси в сметане, пропитываясь ими насквозь и делаясь от того глубокомысленнее. В до-общеобразовательную эпоху символ был практически основным способом заочной передачи информации. Йохан Хейзинга писал, что для человека эпохи позднего Средневековья символ был важнее истины, более того, он сам был истиной. Замазанные дёгтем ворота девушки были безусловным свидетельством её позора, сломанный меч рыцаря — знаком его поражения, а что там произошло в действительности — это уже дело второстепенное и мало-значимое. Любой предмет обихода имел связь с каким-либо святым, или нечестивцем, или ангелом, или праздником, или пороком, или добродетелью. Часы были символом смерти, жемчуг — Девы Марии, чулки символизировали терпение, домашние тапочки — кротость, зелёный цвет — новую влюблённость, правая рука — Иисуса, плащ был символом святого Мартина, женская грудь отдана во власть святой Варвары. "Для средневекового сознания любая вещь была бы бессмыслицей, если бы значение её исчерпывалось непосредственной функцией и внешней формой", — говорит Хейзинга, — "Символический способ мышления заставляет мысль, найдя какую-то связь между вещами, немедленно переносить эту связь вообще на все свойства, все сферы и видеть "связанные" таким образом вещи как нечто единое".
Даже писатели и философы, служители слова, часто изменяли ему с символом. Знаменитый средневековый "Роман о Розе" современный читатель не может не то что понять, — продираться сквозь дебри запечатанных садов и огненных стрел в бутонах для него, это сущее мучение. Что касается живописцев, скульпторов и архитекторов, то можно утверждать: в подавляющем большинстве художественных работ XII-XVII веков вы не увидите ни одной букашки, нарисованной просто так. Она будет непременно тащить на себе груз многозначительного символа.
Возникает парадокс: современный искусствовед хуже понимает картины и скульптуры той эпохи, чем какой-нибудь полуграмотный фландрский торговец селёдкой, некогда заходивший посмотреть на живопись в новой церкви. Современному искусствоведу надо поседеть над книгами, прежде чем он выяснит, зачем этот пеликан стоит на этом еже, и по какой таинственной причине оба животных увиты виноградом. А уважаемому селёдочнику будет понятно, что тут имеется уместнейшая в столь святом месте аллегория о победе Иисуса над Сатаной. Ибо пеликан, как известно, разрывает себе грудь, чтобы накормить своей кровью птенцов (ну да, так себе биологами были средневековые моралисты), а потому он образ нашего Спасителя. Что касается ежа, то в бестиарии этот зверь соотносится с врагом человеческим, который приходит в виноградник человеческих душ, чтобы красть там спелые ягоды добродетели. Библия и жития святых были неиссякаемым источником вдохновения в этой области.
Отчасти традиция зашифровывать в картинах и скульптурах информации на пару дюжин страниц сохранилась до XIX века, — но к тому времени она уже превратилась в чистую декорацию, привычку, дань правилам прошлого. Если ты архангел Гавриил — на тебе в руки лилию, раз уж так принято. У Гавриила ведь, кажется, почему-то всегда лилии были?
Обломки этой системы символов дошли до нас в виде каких-то хтонических, скорее ощущаемых, чем осознаваемых представлений. Мы нутром чуем, что в надкушенном яблоке больше непростоты, чем в хорошо пережёванной груше. Тем не менее, девяносто процентов пользователей айпадов не в состоянии ответить, что подразумевает их любимый символ. Они видят в нём забавную картинку, а никак не аллегорию отравленного плода с древа познания (и, между прочим, зря). А наши предки, увидев логотип Apple, уже рисовали в воображении раздвоенный язык змея-искусителя и кожистые крыла Сатаны.
[283x149]Да-да, у зла кожаные крылья, как у летучей мыши, это мы ещё помним. Добро сияет белым опереньем, как у лебедя. Есть в природе и третий тип крыла — у бабочки. Ни добро, ни зло. В таком случае, что же?
Бабочка — символ человеческой души, причём чаще всего в её посмертной ипостаси. Традиционно её связывают с греческой мифологией, но к Древней Греции бабочка-душа имеет лишь косвенное отношение, потому что это древнейший римский символ. В греческую культуру этот образ вклинился уже в римскую эпоху.
[315x341]Римляне часто изображали бабочек на могилах — с теми же самыми целями, с которыми египтяне снабжали своих покойников скарабеями. Жалкое ползучее насекомое, которое умирает, окукливается и уходит под землю, с тем чтобы вновь возникнуть из неё ярким всполохом крылатых лёгких красок, — это очень заманчивый образ для начинающего метафизика. Чтобы миф стал популярен, он должен нравиться, а кому может не понравиться идея посмертного преображения в такую воздушную прелесть? Так что бабочка стала символом возрождения из мёртвых. Вот у азиатов, — например, у японцев — бабочки символизируют в основном весну и всяческую эротику, но в их тёплом климате большинство этих насекомых окукливается прямо в траве и листве, не прячась под землю, а покойников японцы сжигают, — так что там связки "бабочка — оживший мертвец" люди не создали. Зато они много чего загробного понапридумывали про цикад, ну да это к теме напрямую не относится.
Римская традиция сохранялась очень долго — вплоть до XV-XVI веков изображение бабочки на итальянском портрете практически стопроцентно обозначает, что это портрет посмертный.
Бабочка, например, решила долгий спор о том, кто изображен на знаменитом "Портрете принцессы" Пизанелло — принцесса Джиневра Д'Эсте или Маргарита Гонзаго. К моменту написания картины, в 1440 году, Маргарита была жива. А вот судьба несчастной Джиневры сложилась трагически. Её выдали замуж за правителя Римини — Сиджизмондо Пандольфо Малатесту, чьё прозвище "Малатеста" — Дурная Башка — полностью соответствовало статям его владельца.
[257x264] Этот воитель, грабитель и авантюрист пять раз был отлучён от церкви за всякие дикие выходки, в том числе за отравление своей супруги Джиневры, чья вина заключалась в бесплодии. В Риме, в котором правителя Римини ненавидели, стало считаться хорошим тоном расточать по адресу покойной всяческие похвалы, и Пизанелло, подвизавшийся тогда в этом городе, как видим, счёл своим долгом создать портрет, повествующий о ранней и несправедливой гибели этой благородной и прекрасной дамы. (Стоит ли говорить, что рисунок на платье принцессы и разнообразные цветы вокруг неё рассказывают посвященным о злодействе её мужа. Жаль, что даже хорошие историки уже не могут толком прочитать эти символы полностью.)
В европейской культуре бабочка постепенно стала означать не столько возможность перерождения, сколько скорбь по умершему и признак скорой гибели. Ювелирное украшение в виде бабочки могла носить только очень набожная персона, которая считала своим долгом напоминать окружающим, что всё на свете суета и тлен, и все мы смертны. Облако в виде бабочкиного крыла считалось дурным знаком для всего города, и было поводом отслужить защитный молебен. Дневник сегодняшней девочки, обклеенный бабочками со всех сторон, был бы воспринят жителем XV века как инфернальная книга мёртвых.
Впрочем, смертный флёр бабочкиного крыла в дальнейшем несколько подразвеялся, и всё благодаря Психее. "Душа" — по-гречески "психо", и римляне, обожавшие подделывать греческие мифы, создали в своё время очередной новодел, который мы впервые встречаем в "Золотом осле" Апулея. Традиционный бродячий сюжет "красавица и чудовище": прекрасную дочь царя, Психею, выдают замуж за незнамо кого. При ближайшем рассмотрении выясняется, что таинственное страшилище — не кто иной, как бог любви Эрот, и после некоторых перипетий всё кончается хорошо: душа пребывает в объятиях любви, а все завистники прыгают со скалы головою вниз.
[208x267]К реальной, возросшей на крови греческой мифологии, такая пастораль, конечно, иметь отношения не могла, а вот просвещённым римским гражданам она очень понравилась. А ещё больше она понравилась обитателям эпох Возрождения и классицизма, которые объединили миф о Психее с символической дуальностью "душа — бабочка" и принялись живописать картины, в которых у Психеи за спиной болтаются совершенно неожиданные для её благородного происхождения разноцветные крылышки. (Отметим, что у Апулея про такие физиологические проблемы царской дочки ничего не говорится).Сюжет стал крайне популярен, и макабрический смысл бабочки несколько поблёк по сравнению с жизнеутверждающим образом души, парящей под влиянием любви под небесами. Психея в большинстве живописных сюжетов явно не выглядит как существо, готовое умереть. Отнюдь. На картине Бернардо ди Ниора, например, единственное беспокойство, которое вызывает изображенная там красавица, относится к тому обстоятельству, что подъёмная сила её изящных газовых крылышек явно никак не рассчитана на то, что им придётся иметь дело с таким корпулентным объектом, — так что парить эта Психея явно обречена недалеко и недолго. Печаль и страх, которыми всё же снабжали героиню некоторые живописцы и скульпторы, растворялись в обилии чрезвычайно фривольных и жизнеутверждающих работ на эту тему. Эрот, которого давно было принято изображать ребёнком, часто не утрачивал своей ювенильности и в этом сюжете, — так что чаще всего европейская публика видела Психею в образе дебелой и шаловливой матроны, предающейся педофилическим, но развесёлым игрищам в компании упитанного и шустрого малютки.
[327x400]Абсолютной вершиной сексуальной насыщенности образа стала, пожалуй, работа Бугро "Амур и Психея", превратившаяся в идеальный образчик салонной эротики. Роковое memento mori было отставлено за ненадобностью; состоялось новое рождение бабочки — символа вожделения и страсти.С тех пор символ раздвоился. И мы до сих пор воспринимаем его (пусть даже часто неосознанно) двояко. Какая-то часть общечеловеческого сознания всё равно относит бабочку к психофорам — существам, сопровождающим мёртвых в потусторонний мир. Линней, описывающий бабочку Acherontia Atropos, легко разглядел в пятнышках на её спинке зловещий знак, и снабдил насекомое прозвищем, почерпнутым из реки мира мертвых — Ахерона, после чего безобидное насекомое принялись обзывать "Мёртвой Головой".
Международным символом хосписов до сих пор является изображение бабочки. Арсений Тарковский, написавший своё знаменитое (и чуть-чуть перепетое с Вордсворта) "Из тени в свет перелетая" про бабочку в Госпитальном саду, намного лучше большинства своих читателей понимал, что именно он имеет в виду — из какой тени и в какой свет она у него направляется.
Но бабочка теперь так же свободно порхает и на валентиновских открытках, не вызывая у своих адресатов криков ужаса и отвращения. Небольшое насекомое забрало в свои лапки и эрос, и танатос — что, впрочем, свойственно и человеческой душе, символом которой оно является.
(c) here.
[599x313]