Недавно вечером собралась упоённо жалеть себя. 

Если дать мне разгуляться, моей жалостью к самой себе можно затопить микрорайон. Теплая пушистая жалость, похожая на жидкий мохеровый плед, станет течь, и течь, и течь, а возле источника буду сидеть я, кутаясь в сопли и горестно подвывая.

 

Жалеть себя особенно хорошо на кухне. Во-первых, там пол с подогревом. Во-вторых, можно пожрать не отходя от кассы. Полить слезами крабовую палочку и назвать это фьюженом. Закусить колбасой. Насвинячить крошками от печенья, засыпать весь пол, устроить погром, как будто залетал пьяный Карлсон и не мог потом найти форточку. 

Ути-боссе-буссе-капут-биссе и тарарам! Это я умею.

 

Но стоило мне сесть на пол и приготовиться к сеансу острой непродуктивной жалости, как пришли коты.

– Слышь, ты, страдалица! Пожрать дай.

 

Один понюхал и пнул крошки. Второй отдавил мне ногу.

– Уйдите, – говорю, – упыри. Оставьте меня одну.

– Пожрать дай, уйдём!

 

Делать нечего. Пришлось встать. Насыпать корма. Подождать, пока набьют желудки. Прибрать свинство.

 

Тут прибежал малютка пудель. "А я? А как же я?"

 

Покормила и его.

 

Вернулась на своё место, на тёплый пол, к воображаемым друзьям: колбасе и крабовой палочке. Сейчас, думаю, начну! И мысленно уже дирижёрской палочкой взмахнула: альты, виолончели – приготовились!

 

Подошли. Обступили, как гопники в подворотне. Усы хищно торчат.

– Что вам ещё нужно, – спрашиваю, –вурдалаки?

– Любви и ласки!

 

Погладила, приголубила. Матвей ласкается как паровой каток. Стёпа утыкается в шею и мурчит так, что сонная артерия вибрирует. В процессе получила два тычка под рёбра: халтурно гладишь, старайся качественнее!

 

Употребив меня по назначению, коты сели на поперечный шпагат и принялись вылизываться под хвостами.

– Пошли прочь, – говорю, – выродки! Не оскверняйте мне торжественность момента своими грязными волосатыми жопами.

– Уже чистыми! – отвечают. И ржут.

 

Тут альты с виолончелями в моей голове завели песню "Человек и кошка", за ними разухабисто вступили контрабасы, а там и первые скрипки вдарили от души. К концу песни убивать ещё хотелось, рыдать – уже нет.

– Ну, – говорю, – сами напросились.

 

И принялась свирепо гладить их обоих, только что помывшихся, хватать за мокрые шкуры жирными колбасными пальцами, трепать за бока, натирать носы, невзирая на крики, вопли и мольбы о пощаде.

 

Елена Михалкова.