Вот интересно, оказывается, в том грамматиковском фильме  «Мио, мой Мио», который в конце восьмидесятых с таким размахом снимали  СССР, Швеция и Англия, имеются разночтения в версиях для стран проката.

Ну, допустим, почему для США имя главного героя, Буссе, поменяли на Энди я еще понять могу, хотя не могу одобрить. (Я еще и Набокову далеко не простила его  «Аню в стране чудес»)  Почему мальчика  Юм-Юма переименовали в Помпу – тут я вообще теряюсь. Может быть, чуткое американское ухо в Юм—Юме какую-то нецензурщину улавливает? У нас же Пиппи Длинныйчулок пришлось в Пеппи переделать, чтобы дети не слишком уж веселились над этой смешной сказкой.  

Но это все мелочи и пляски блошек с бубнами. На самом деле интересно другое.

Во всех странах проката кроме СССР – и в Скандинавии, и в остальной Европе, и за Атлантикой – из фильма был вырезан коротенький диалог. Вот этот.

— И мой отец отпустил меня, несмотря на опасности, зная, что я могу погибнуть?
— Да
— Но я не могу! Нет, я не хочу! Пожалуйста! Я очень боюсь! А если он убьёт меня!? Я не хочу!
— Ты должен. И ты сможешь, потому что твое сердце бесстрашно, и помыслы благородны.

Мне это кажется странным. Мне кажется, что без этого диалога  (равно как и без понимания того, что прекрасная, но опасная страна, и любящий, но жестокий отец, посылающий испуганного сына на верную гибель,  вероятнее всего,  лишь грезятся мальчику-приемышу,  мерзнущему на скамейке в парке, лишь бы не возвращаться домой к равнодушным опекунам) – повесть Астрид Линдгрен была бы классическим образчиком слюнявой дамской литературы для деточек.

И удивительно, что в странах формально религиозных  этот евангельский по сути сюжет  сочли  необходимым кастрировать, а в атеистическом СССР он никого не смутил.