[292x52]

[показать]

Светлана Макаренко.

Член МСП "Новый Современник" [показать]

Глава первая

Если это не любовь, то, что это?... Так начинаются главы сотни любовных романов. Именно с этой фразы. Мой роман будет непохож на другие. Это я знаю точно. Моя жизнь, пропущенная через этот роман, длинною почти что в тридцать лет, совершенно непохожа на другие. А, впрочем, она такая же, как у всех. Морозное февральское утро 1978 года.  Я сижу в маленькой кухне, держу в руках черно - белую ребристую коробку радиоприемника. Он, кажется, сломан. Из него едва слышно доносится голос, и бархатные, низкие его ноты завораживают меня. Это похоже на колдовство и на правду живого присутствия одновременно, и я не знаю, что лучше, потому что оцепенение мое проходит только тогда, когда заканчивается мелодия. Когда голос затихает, не звучит больше, теряясь в волнах эфира.

Душа чем - то опустошена в этот момент, но чем? Недавней потерей детства. Минутной, секундной. Внезапной, как полет птицы, как ее вскрик в летней ночи, когда туман еще цепляется за ветки деревьев, сонными облачками и влажными каплями, превращающимися в росу. Этот человек поет о любви. Печально. И мягкая нота щемит сердце. Странно никогда раньше, я не испытывала такой боли! Боли, наполненной чем -то загадочно светлым, словно солнечный луч, ожегший ладошки. Ведь так здорово умываться солнцем, хоть оно с трудом пробивается сквозь белую толщу зимних туч. Этот человек поет о любви. И, кажется, я начинаю понимать, что это такое, любовь! Впервые. Совершенно не задумываясь, легко, как с нотного листа, я начинаю повторять за ним слова, непонятные для меня. В тот миг сразу же ставшие понятными. Может быть, потому что я просто вставляю в них свой смысл, совсем еще детской души, которая в тот день, а точнее, зимний холодный вечер стремительно начинает взрослеть?
Именно тогда, с песни "A tio" начался наш с ним роман. Роман, длинною почти в тридцать лет. Роман, длящийся до сих пор..

Глава вторая

Вместе с его голосом - по утрам и в течение дня, - я делала уроки, писала сочинения, Дышала на стекла окон в почти не отапливаемой квартире, постигала премудрости логарифмов и геометрии. Мне купили магнитофон и первыми записями, конечно же, были записи его концертов. Часто, чтобы их сделать, я просиживала у приемника до поздней ночи. Впитывала в себя эту странную, музыкальную, чуть гортанную речь, и мне казалось, что я знаю французский давно, что сроднилась с ним!  Я продолжала все понимать без перевода. На уровне интуиции. Подруги смеялись надо мной, спорили, говорили наперебой, что гораздо популярнее "Абба " Или "Боккара".  Я улыбалась. Молчала. Они, устав спорить, прислушивались к голосу, несущемуся с магнитофонной ленты. А через день или два признавались мне, что пытались поймать ночью по приемнику ту самую радиостанцию, "Голос Парижа", на которой чаще других зву-чали его песни... Странно, что я никогда не стремилась его увидеть, хотя " голубой" черно - белый экран в доме - был. Его не было там. Он для моей памяти появился в нем поздно. Слишком. Почти накануне Ухода. Перед тем, как взлететь белым альбатросом ввысь, в небеса. Я не жалела, что зрительно узнала его поздно. Ведь увиденный образ совпал с тем, что я рисовала в своем воображении.
А вот голос его я узнавала всегда и отличала от всех иных голосов. Ноты песен узнавала на самой минимальной громкости, все переделки, аранжировки и нюансы их звучания были тот-час же мне слышны, видны и понятны сразу. Мне, никогда не знавшей нотной грамоты и не учившей ее... Уже позже я узнала, что и он тоже не учился музыке особенно, специально. Хотя, должно быть, лукавил. Знал азы сольфеджио. Всего то лишь. Гитарные аккорды. Бесхитростные и гармоничные. Не удивилась тому ничуть. У волшебников ведь всегда так. Иначе не бывает. Но он говорил о себе: "Я не волшебник, я, скорее, исследователь. Я ищу песни, которые будут помогать людям жить. И нет ничего важнее того, что я делаю на сцене".

Глава третья

Мы родились с ним в одно число.  Я - пятого июня. Он - пятого ноября. С разницей в тридцать лет. Сейчас это вызывает у меня лишь грустную улыбку. А однажды это вызвало у меня слезы отчаяния. Лет в 25. Показывали по телевидению, какие то старые записи его концерта или мимолетный музыкальный отрывок. Кто-то из родных, торопя меня к экрану, с ласковой насмешливостью произнес: " Иди, там твою любовь показывают!" И вот тут из глаз у меня хлынули слезы.  Я могла бы написать ему письмо, будь я чуть старше. Или будь он - чуть моложе. Но он родился в ноябре тридцать восьмого.  Я - в шестьдесят седьмом. Между нами пролегла пропасть. Стран, миров, расстояний и времен. Осень не переходит в лето. Никогда, увы!
Но лето переходит в осень.  Я пишу ему письмо в виде книги. Признание в любви. Почти тридцать лет спустя. В этой книге, странной по форме, где будет всё, кроме биографии, похожей на скучный некролог.
Может быть, удастся почувствовать это здесь, в страницах, где спрячутся мелодии и слова его песен?

Глава четвертая

Рассказывать о своем детстве вообще всегда трудно. Мое - было обычным, затерянным на маленьких улицах городка, в котором дождевые тучи неизменно вызывают сначала яростную пыльную бурю.
Я с младенческих лет любила цветы, яркие книжки, голоса птиц и тихий шелест дождя. Подруг у меня было немного, оттого я с восторгом смотрела на каждое новое лицо и непременно доверяла ему свои секреты и тайны. Но какие тайны могут быть у ребенка? Какие секреты?
А какие тайны были у него? Из какой мозаичной крошки складывалось сложное панно его детства?
Вот обрывки из воспоминаний Джо, разысканные мною в недрах интернета:
[показать]"Я родился в Нью-Йорке, 5 ноября 1938, но по-настоящему открыл для себя этот город значительно позже. Без гроша за душой, но, не теряя оптимизма, мои родители покинули Восточное побережье, когда мне едва исполнилось полтора года. Они обосновались в Калифорнии, куда кинематограф призвал моего отца. Там я прожил лет десять. Так что все мои детские воспоминания связаны с Калифорнией и с Америкой. Часто говорят, что Калифорния - земной рай. В "золотом" штате чудесная погода, даже зимой никогда не бывает снега. И потом, там есть море. Тихий океан, который покоряет каждого, кто его хоть раз увидел, и является неотъемлемой частью жизни любого калифорнийца.
Лос-Анджелес - это фантастический, таинственный город.
....Я уверен, что детство определяет всю дальнейшую жизнь человека. Мое же было вполне обычным.... "

Глава пятая

Опять это глухое эхо, таинственная перекличка душ. "Обычное детство". [показать]
С обычными обидами, детскими мечтаниями: то взлететь ввысь, как маленький эльф, и на всех-всех посмотреть сверху, приставив палец к носу: "Вот Вам!" То уйти далеко за таинственный горизонт. Одной. Одному. Особенно, когда тебя обидели. Неважно, как, почему!
Маленький мальчик играет у пожарной лестницы, ловя пальцами золотистые отблески калифорнийского заката А, может быть, погружая их полностью в забавную шерстку маленьких котят, найденных случайно в раз-ломанной коробке.
Он любил этих гибких, грациозных животных - кошек, считая, что они дарят человеку много энергии, и что "в их присутствии человек - всего лишь слуга". Ну да, их и невозможно не любить - настолько они милы всем, что в них присутствует, а самое главное, своей самостоятельностью и полной независимостью от желания твоей руки прикоснуться к мягкой густоте меха. Густота выскальзывает из пальцев, живая игрушка с шипением выгибает спину или показывает царапающий коготок.
"Мряу - мяв! Не трогай меня!" - моментально сужаются в злую щелку зрачки. - "Ты мне мешаешь наслаждаться жизнью. У котенка она тоже очень полная, вот только молока бы напиться вдосталь, хоть из пипетки, хоть с ложечки, хоть из плошечки, стоящей в крохотной кухне с огромной печью".
До сих пор помню, как я была счастлива, когда два котенка, оставленные своенравной мамой - кошкою на произвол судьбы, все - таки выжили и превратились в очаровательных, пушистых созданий редкого окраса: пепельно-серого и угольно - черного, "мефистофельского" с белыми, аккуратными пятнами на грудках и лапах. Но нам грозил переезд, и пришлось расстаться с одним из вынянченных мяукающих созданий. А черного, горделивого Уголька мы оставили у себя. До тех пор, пока он не украсил свежевыкрашенный пол новой квартиры резкими и точными отпечатками своих лап, всех четырех. Как будто печатями скрепил длинную цепочку - дорожку от порога до окна - балкона. Тут уж терпению всегда спокойной прежде мамы, пришел конец, ведь пол - то ей пришлось перекрашивать заново! Своих слез при расставании с мягким и чуть упрямым чертенком, с лукавыми, зелено - золотистыми искрами в глазках я почти не помню. Котенка отдали в хорошие руки без моего присутствия, а меня утешили тем, что ему будет спокойно у объездчика в лесу, на кордоне, там ведь сосны, травы, солнечная воля и много мышей. А еще у объездчика есть коровка, она дает молоко и сметану, значит, Уголек всегда будет сыт. ...Кошка Дассена, Клео, тоже всегда была сыта, потому что открывала холодильник передними лапками, ложась на спину и царапая низ дверцы. Милая миниатюрная пантера Клео, выражающая свой протест долгому отсутствию хозяев тем, что использовала в качестве туалета их тапочки....
Клео, сидящая у него на коленях, пока он впивался глазами в страницы какого то очередного словаря или газеты. Я смотрю на журнальный снимок. Умные, любопытные глаза зверька слегка прищурены, ушки настороже, не расслабились под любящей нервно - чуткой ладонью. Сколько раз и на моих коленях именно так сидели домашние любимцы, подчеркивая каждым изгибом хрупкого тельца полную независимость желаний, любых: прыгнуть, выгнуть спину, выйти вон из комнаты, оцарапать тебя, в конце концов.
Странные совпадения событий и линий наших жизней, которые, при всем желании, не могли совпасть. Ибо, когда все, о чем здесь написано, происходило со мной, ему было уже слегка за тридцать, и его карьера певца уже была в солнечном, слепящем, золотом зените. Только для меня голос его все еще оставался тайной. Увы! В той стране, в которой я жила, Париж казался иной планетой, языки - неким колдовским наречием, а имя Эдит Пиаф, к примеру, оставалось и вовсе за гранью не то, что узнавания, а просто - знания. Мое дачное, почти не зимнее, детство никак не входило, не вписывалось в безбрежные берега Тихого океана и Миссисипи, а уж тем более - Сены и Луары, Роны и Сонны. Увы! Разве могло быть иначе?

Глава шестая

Джо вспоминал о себе: "Есть типично американская традиция: дети сами зарабатывают на карманные расходы. И вот, каждое утро, я вставал в 6 часов и шел мимо церкви св. Грегори и дальше около километра, до школы, разнося газеты. Еще я делал лимонад и продавал его прохожим. В этом не было особой необходимости: мои родители, не будучи богатыми, жили в достатке, и я никогда ни в чем не нуждался. Но, так как этим занимались все американские мальчишки, мне не хотелось быть "белой вороной". Теперь я понимаю, что это было прекрасной школой: очень рано я научился находить достойный выход из любой ситуации".
А меня в любой ситуации выручало мое терпение и любознательность. Часами строила домики и замки из песка, пекла куличи и пирожные. На солнце, слепом и теплом дожде, ветру. Уходить домой не хотела, не желала. Куличи рассыпались, высыхая, я "пекла" их снова, упорно прижимая к краям нарядных формочек тяжелую массу, состоящую из миллиардов разноцветных крупинок едва различимых глазом. Может быть, песок раньше был драгоценными камнями? Изумрудами. Сапфирами? - думала я, сочиняя на ходу, в голове, длинную многостраничную сказку о песке. Она была столь длинна, что не запоминалась, но я сочиняла ее снова, на следующее утро, стряпая бесхитростное угощение для кукол.
С таким же упорством и терпением училась писать в тетрадях цифры и буквы, выводя элегантно - аристократическую, высокомерную " А". Взирающую на меня свысока. Я мстила ей всячески: кляксами в разлинованной тетради, кривой перекладиной, без нарядной, эффектной петельки, но писала ее снова и снова. У меня были свои способы покорения жизненных "Эверестов". Впрочем, нет, и здесь ярко вспоминается странная параллель: в один из дней долгих летних каникул я вышла на улицу и попыталась продать свою нарядную детскую книжку, которую только что прочла в пустой беседке посреди двора, женщине - маляру, красящей фасад дома стоящего рядом с нашим. За пятнадцать копеек. Моя самостоятельность ввергла даму в запачканной краскою косынке и темной малярной блузе, в неподдельное изумление:
- Зачем ты ее продаешь? - строго спросила меня она. Я залилась румянцем и, не найдя, что ей ответить, опрометью побежала назад в свою, близкую подворотню. Действительно, зачем мне были нужны эти пятнадцать копеек? Я не знаю. Мне просто хотелось иметь свои деньги. Блестящие монетки, на которые, я точно знала, можно было купить карандаши, альбом и акварельные краски. А я только недавно выдумала себе новую игру: красить акварелью воду в разные цвета и разливать ее в пустые аптечные пузырьки. Я играла в аптеку. Я лечила кукол и зверей из домашнего вельвета и кусков разноцветного меха: лопоухого чебурашку, медвежонка, поролонового тигренка с одним глазом. А акварельные краски заканчивались....
Моим пациентам нужны были новые лекарства. Но где их взять? Просить маму купить мне новую коробочку было неловко, она и эту, заканчивающуюся, купила совсем недавно. Для рисунков. А не для микстур. Но рисунков не было. А последние капли акварельных зелий бережно выцеживались на детскую пластмассовую ложечку и запихивались в рот медвежонку. У него болели глаза: он слишком долго смотрел на солнце! Милую игру пришлось обрывать на полуслове. Земля, трава и песок, подмешанные в воду, уже не давали такого изумительного "волшебно-акварельного" эффекта, увы! А предприимчивость, такая понятная, где-то в Нью-Йорке или - Лос-Анджелесе, обернулась лишь чувством недоумения и стыда. Я побаивалась, что моя несостоявшаяся "покупательница" придет к моей бабушке и расскажет обо всем. Хуже всего, что она могла подумать, что я украла эту книжку у кого-то. В моей стране книги были в ту пору страшным дефицитом. Как и все остальное, впрочем.

Глава седьмая

…Мы оба любили читать. И читали, что называется " взахлеб". Джо был счастлив, как ребенок, купив все двадцать томов энциклопедии "Британика"… Это все я узнала только недавно, перелистывая страницы его биографии. Он и вообще, мечтал стать писателем. Я, нет, не мечтала. Я мечтала стать балериной.
Хотя, без устали что то выдумывала и сочиняла. Песни лились из меня потоком, я наигрывала мелодии с голоса одним пальцем или тремя, слегка касаясь клавиш игрушечного деревянного фортепьяно, ярко красного цвета Я не запоминала их. То это было танго, то вальс, то своевольная мелодия на стихи "Мой Лизочек так уж мал". Вообще-то, музыку к этим забавным стихам написал Петр Чайковский. Но я не знала, как звучит эта мелодия. Я придумала свою. Я пропевала ее и она каждый раз была иной. Ведь я не знала нот, чтобы записать ее. Да и писать я тогда едва умела. Буквы все еще мне не покорялись.
А Джо вспоминал о себе и любимых книгах в детстве и в юности, коротко, как то застенчиво и странно:
"Я был без ума от комиксов, особенно - от Эрже. Я прочитал и перечитал все выпуски о Тинтине. Когда я учился в университете, мы с друзьями постоянно проверяли друг друга, задавая "каверзные" вопросы: "В какой серии капитан Хеддок сказал вот это?.. Когда профессор Турнесоль был одет таким образом?…" Я обожаю комиксы про Лаки Люка. В 1968 году Мор-рис предложил мне два рисунка к Дальтонам, которыми я очень горжусь. Чуть меньше мне нравится Астерикс. Он меня немного раздражает, возможно, оттого, что в нем собраны все недостатки, присущие французам, особенно их шовинизм. Но это не мешает мне покупать все альбомы Рене Госинни и Альберта Удерцо".
И тут он опять лукавил. При встрече с Беатрис Трак, на одном из студенческих концертов, обмолвился мимоходом невзначай, что Жерар де Нерваль один из его любимых поэтов. Это имя знают далеко не все знатоки литературы. Романтик, пишущий о том, что заставляло трепетать человеческую душу. Такой давний романтик, древний, наравне с Дон Кихотом Сервантеса. Я узнала о нем поздно, уже заканчивая свои шестилетние филологические "штудии". Нерваль, "певец голубой розы, недосягаемых мечтаний и пылких порывов" остался в ларце моей памяти именем и несколькими строками, чтобы всплыть, возникнуть сейчас, именно в эту минуту. И опять возникла параллель, золотой нитью, невидимой, неосязаемой. И - немного непонятной для меня - даже сейчас! Но бывает ли вообще на свете что-то случайное?

Глава восьмая

Джо говорил на шести языках, знал санскрит, итальянский, русский. В его доме была огромная библиотека, журналы и газеты получали и выписывали со всех концов света, а в его личном кабинете с белой мебелью на улице Д`Асси (странное, созвучие, не правда ли?) книжные стеллажи просто ломились под тяжестью томов, чьи золотистые, бежевые красные, зеленые, фиолетовые корешки притягивали к себе лучи солнца, свет, так щедро лившийся в окна...
Лукавил, он всегда лукавил Не выставлял напоказ свою блестящую эрудицию, образованность, тягу к знаниям, впитанную еще в семье, знание культур древних народов, их традиций. Бывая на гастролях во всех частях света, через два-три дня он легко и бегло начинал говорить на языке той страны, в которую приезжал. В его репертуаре были песни всех народов мира, даже африканских колонистов и заключенных! Но об этом подробнее - чуть позже Конечно, тут непременно сказывался уровень семьи, в которой рос Джо. Его отец, Жюль Дассен - выдающийся французский режиссер, снявший фильмы, ставшие классикой кинематографа, ученик и ассистент Альфреда Хичкока, лауреат Каннского фестиваля. И мать, Беатрис Лонер, - выдающаяся скрипачка, солистка оркестра Пабло Кассаля, звезда мирового масштаба, блестящий знаток музыки практически всех жанров, Такие родители не могли не наложить своего яркого, мощного отпечатка на личности детей, которые были чрезвычайно одарены. Своего начала. Потому - зачем удивляться возникновению такого феномена, как Дассен? Но это я говорю уже от себя…..
С четырех лет Джо был знаком с секретами кинокамеры и мечтал "ходить в кино на работу, как папа, каждый день". В шестнадцать лет он с отличием окончил лицей в Гренобле (до этого учился в Международной школе в Женеве, в престижном аристократическом лицее Розей) Мечтал и о кинокарьере, но последовал совету отца: "Ты сможешь делать все, что захочешь, но позже. Ты очень одарен, тебе надо получить хорошее образование. Ты еще успеешь сделать невероятную карьеру, получи сначала хороший диплом, который позволит тебе всегда заработать на жизнь. У тебя все впереди, ты еще очень молод, пожалуйста, послушай меня и сделай маленькое усилие. С дипломом в кармане ты сможешь спокойно заняться тем, что тебе нравится. Но не сейчас...”
Обладая блистательной памятью и любознательностью, юный Джо легко [показать]постигал трудности научных дисциплин, которые ждали его на медицинском факультете Мичиганского университета "Энн Арбор" или на кафедре антропологии и этнографии, где он, получив диплом доктора наук, в свои двадцать с небольшим лет (1960 - 64 гг.), мог свободно читать лекции студентам, потрясающе смотрясь в своей черной квадратной шляпе и мантии профессора. По воспоминаниям его сокурсника, швейцарца Бернара: "Джо был максималистом во всем, он работал, как сумасшедший, по ночам, чтобы ничего не упустить. Он был одарен великолепно...... Не сомневаюсь, что он преуспел бы во всем этом, если бы успех в музыке не заставил его свернуть с выбранного пути…”
Впрочем, возможно, что своей блистательной одержимостью Джо просто пытался побороть невероятное потрясение от потери семьи. Незадолго перед началом студенческой жизни старшего сына, в 1955 году, Жюль и Беатрис Дассен развелись. Это глубоко потрясло нервы и основы духа Джо. В горе и в радости, его семья всегда была рядом. Единая, сплоченная. Во всех неудачах, кочевьях, метаниях по Европе, куда их бросала необходимость быть рядом с отцом, не прижившимся в Америке и попавшим в черные списки " маккартизма". Они, семья Дассен, выходцы из Франции, с окраин Австрии и Венгрии (по материнской линии) всегда были единым целым, не мыслили себя друг без друга. Это был его мир, его корни. Корни, которых, в действительности, не имелось…
Почти. Создавались и тиражировались позднее красивые легенды о прямой "русскости" корней Дассена по отцу: дедушка - эмигрант родом из Одессы, потомок знатной семьи, бежавший из Крыма в двадцатых годах.
И, попавший на корабле в далекий Нью-Йорк. Не подтверждено и не опровергнуто никем. Впрочем, а как же иначе? Как объяснить необыкновенную притягательность песен Дассена, его популярность, именно в России? Пусть и с опозданием на десять с лишним лет? Только генами, честное слово!
Юный Джо долго мечтал о том, чтобы талант его отца снова признали, чтобы Жюль снова добился успеха, чтобы он снова занял то место, которого всегда заслуживал. В 1955 году этот счастливый, наконец, день настал, и именно он разлучил их. Жюль Дассен, “святой”, неподкупный, "человек без слабостей", влюбился в другую женщину. В незнакомку…Греческую актрису Мелину Меркури. И ушел к ней. Уехал в Грецию. Туда, где не было пресловутой, нелепой, жесткой, жестокой, опустошающей и безнадежной в своей черноте "охоты на ведьм"…

Глава девятая

…Потрясенная и растерянная разрушением семейной цитадели, ибо идиллии, наверное, никогда и не было - Дассены оба были людьми творческими и темпераментными. Беатрис, тем не менее, старалась держаться, думать о будущем детей, а не о своих бедах и разочарованиях. Беатрис не анализировала причины развала своего брака, но, быть может, самым уязвимым местом в нем было то, что яркая Би Лонер, порою, сама того не желая, затмевала мужа, явностью музыкального таланта, брызжущего во все стороны и тем обстоятельством, что запросто могла содержать всю семью на своим концертные заработки во время их долгих скитаний и бытового неустройства.
Мужчинам, как известно, самостоятельность их второй половины не очень нравится. Зависимость от нее в любой форме - тоже. Их древнее "мамонтовое" подсознание лидера не принимает такой ситуации…
Но это лишь догадки, кружение сердца, наивный анализ наивного биографа Так, или иначе, по взаимному соглашению, Жюль Дассен покинул первую семью, и Джо остался один с матерью и сестрами. Единственный мужчина среди трех женщин… Он безумно любил их, но задыхался от отчаяния и несколько надрывной опеки матери. Он понимал, что ему необходимо сменить обстановку, уехать, побыть наедине с собой и со своим будущим. Может быть, стать самим собою. Именно тогда он выбрал Америку, для учебы, становления себя.
“Я возвращаюсь в Штаты, - заявил он. - Мои предки выбрали эту страну, и я возвращаюсь туда. Я еще ничего не сделал, никто не заносил меня в черные списки. Никто не помешает мне вернуться домой...” По прибытии в США, - вспоминал позднее Джо, - я обратился в бюро трудоустройства при университете, как это делают все студенты, не имеющие денег. На первых порах я мыл посуду в ресторане. Потом стал водителем грузовика, занимался перевозкой растений. Единственная трудность заключалась в том, что 4 дня из 7 я находился в дороге, и для учебы почти не оставалось времени. Мне предложили место повара. Когда нужно зарабатывать на жизнь, то долго не раздумываешь - я согласился. Правда, это продолжалось недолго. В 1959 я стал официантом в кафе. Каждый вечер, когда я разносил напитки, в кафе выступали молодые ребята с гитарами. В то время Америка вновь открывала для себя свой фольклор. Слушая их, я подумал, что тоже мог бы петь. Я взял напрокат гитару, разучил четыре аккорда, и в один прекрасный день договорился с хозяином о выступлении. И, поскольку в этом заведении было принято петь только песни в стиле " фольк", я с тремя моими университетскими приятелями спел Брассенса, выдав его песни за французский фольклор. Получилось очень неплохо. Я продолжал в том же духе и пел в Детройте, Чикаго и Кливленде.
К тому времени я начал получать стипендию, что позволило мне целиком посвятить себя учебе вплоть до защиты диссертации. Наконец я получил степень доктора этнологии. Эта наука меня просто околдовала, особенно ее социальный аспект.... Этнология и привела меня к музыке, и первый шаг на пути к карьере певца я сделал в том мичиганском кафе...... Это было именно так. Добавлю ко всему сказанному еще одно свое озарение, маленькую догадку. Именно обширность трудов по этнографии, прочитанных Джо в годы учебы, методы научно исследовательского поиска, освоенные в университете, дали ему волшебный и магический ключ не только к созданию своего поистине увлекательного репертуара практически на всех языках мира, но и к проникновению основ того уникального и загадочного понятия, что именуется "народной душою", самой ее сокровенною сутью. Не случайно, через пять минут после начала концерта Дассена в любом, даже самом удаленном уголке земли, люди распевали его песни, как свои, думая, что они написаны только для них и только о них.. Знаменитый свой хит " Булочка с шоколадом" Дассен нашел с помощью своей матери Беатрис и сестры Рики, обработав и стилизовав итальянскую народную песенку - канцонетту. Добавив ей певучего шарма в аккордах и манере исполнения. Ее пели и в такт ей приплясывали даже сдержанные и флегматичные немцы и хладнокровные голландцы - совершенно потрясающий факт, установленный мною недавно. Сам по себе он ничего, конечно, не значит…
Но, если задуматься…. Замкнутые на себе и своей культуре страны Северной Европы: просоветская ГДР, флегматичная Скандинавия просто тают сердцами, едва заслышав звуки ритмичной, озорной музыки. Они переводят, они подпевают, они покупают диски и аудиокассеты. Франция без боя проникает в их сердце, очаровывает, гасит какое то недоверие, разочарование, налет цинизма. Так было всегда на концертах Джо. Люди пели. Не брались за руки, чтобы "не пропасть в одиночку", нет. Просто, вместе пели, забывая о цвете кожи, разрезе глаз, разности языков, оставляя друг другу понятными лишь движения души. Сопереживая. Много ли это? Мало ли? Кто может судить? Время? Так оно уже все давно расставило по местам. Воздействие песен и голоса Дассена на публику признано феноменальным до сих пор. Ведь его нет на Земле почти тридцать лет, "Наполеона" французского шансона. Ибо, что бы не пел Дассен, как бы не пел, Франция, каждой нотой, дыханием, голосом, манерой, движениями была в нем, на самом краю и в самой середине сердца и души, невинно обольщала, пленяла, очаровывала, и он покорял всех…
Но мы отвлеклись немного. Вернемся к воспоминаниям Джо о себе самом. Джо американце. Он сам оставил потрясающее признание в одном из интервью:
"Я сделал еще одно открытие: после 6 лет, проведенных в Америке, я понял, что душой я - француз. Я чувствовал себя иностранцем в стране, где родился. Меня охватывала ностальгия по французскому образу жизни. И я вернулся в Париж. В 1963, прибыв во Францию, я обнаружил, что могу зарабатывать, выступая с песнями. Это было прекрасно, я обожаю петь"....

Глава десятая

…Но он опять немного лукавил. Он все еще не думал о пении всерьез. Это было увлечение: гитара, песни для друзей, напевы, мотивы, мелодии Брессанса, Бреля, вечера в кафе, нестройные аплодисменты… Джо ехал в Париж с одной твердой надеждой: стать ассистентом режиссера у собственного отца! Работа в кино все еще привлекала его, как пленительная мечта. Впрочем, становящаяся вполне реальной. Тем более, что Жюль Дассен собрался снимать интересный, авантюрно - приключенческий фильм, комедию о парочке, затеявшей ограбление века. В главных ролях должны были быть заняты: Мелина Меркури, Питер Устинов и Максимилиан Шелл. Действие должно было происходить в Стамбуле и на побережье Средиземного моря. Возможно, что Джо в этом фильме досталась бы одна из ролей. Но в этот приезд в Париж Дассену досталась не только роль и работа. В декабре 1963 года, на одной из вечеринок завсегдатаев киноклуба, его встретила Судьба в лице Иветт - Мариз Массьера, той самой Женщины, которую теперь, по прошествии почти тридцати лет, называют "Настоящей, истинной, подлинной мадам Дассен."
Вот как об этом вспоминает сама Иветт-Мариз. Я позволю себе длинный экскурс в ее изданную в Париже в конце девяностых книгу мемуаров. Никто не расскажет об этом лучше нее самой.
"Это было в пятницу 13 декабря 1963 года. По случаю выхода фильма "Этот безумный, безумный, безумный мир" Баркле устроил костюмированный вечер в большом ресторане в Булонском лесу. У меня было приглашение на этот вечер, но мне совершенно не хотелось идти туда. Но в 8 вечера моя подруга Аида принесла мне костюм Жанны д'Арк и заявила: "Мариз, ты пойдешь со мной, хочешь ты этого или нет!"
Две тысячи гостей в маскарадных костюмах, роскошные буфеты и буйное веселье - словом, милая вечеринка в узком кругу. Боксерский ринг, окруженный вопящими болельщиками, три оркестра - высший класс! Я переходила из зала в зал, перебрасывалась незначительными фразами с друзьями, как вдруг... среди сотен людей вокруг мне бросился в глаза бородатый пират. Я нашла его НЕОТРАЗИМЫМ...
Надо сказать, что в 1963 году почти никто из молодых людей не носил бороды. А на этом пирате к тому же был великолепный костюм: черные сапоги, облегающие брюки из черного атласа, широкий пояс, белая рубашка с широкими рукавами, распахнутая на груди, черная повязка в волосах и шрам на щеке.
Но как познакомиться с ним? В то время было не принято заговаривать с людьми, которым вас еще не представили. Целый час я искала кого-нибудь, кто знал его (позже выяснилось, что он делал то же самое). В конце концов, отыскалась одна общая знакомая: "Мариз, это Джо Дассен!"
Это была любовь с первого взгляда! Мы больше не расставались. Джо был мил и предупредителен, я была очарована им. К моему удивлению, время от времени он сильно дергал себя за бороду, явно не испытывая при этом боли, и в конце концов я поняла, что борода фальшивая - это было мое единственное разочарование.
Мне очень хотелось встретиться с ним снова, и на следующий день я пригласила его на обед к моей сестре. Сначала он не решался принять мое приглашение (что меня удивило), но, в конце концов, согласился. Много времени спустя он признался мне со смехом: "Впервые в жизни я чувствовал себя, как красотка, которую никто не узнает без макияжа и фальшивых ресниц".
Он оказался прав - на следующий день, когда он явился ко мне в костюме с галстуком и с аккуратной стрижкой, я действительно его не узнала. Но я по-прежнему была в него влюблена...
Это было в субботу, а в понедельник он сам пригласил меня в ресторан. Уже в следующую пятницу наши отношения перешли в стадию бурного развития - он пригласил меня на уик-энд в Мулен-де-Пуанси, за сорок километров от Парижа. Разумеется, я сразу согласилась!
Будучи истинным джентльменом, Джо снял две отдельные комнаты, но вечером пришел в мою комнату с гитарой и устроил настоящий импровизированный концерт; я просто потеряла голову. Он пел свои любимые американские фольк-песни ("Freight Train" ему пришлось повторить пять раз подряд по моей просьбе). К себе он в результате так и не вернулся!"
Первая любовь. Она очаровала и околдовала Мариз, на долгие пятнадцать лет, ставшую незаметной и незаменимой тенью Дассена. Мариз была его костюмершей, гримером, секретарем, парикмахером, официантом, слушателем всех его песен, критиком и рецензентом. Она стояла за кулисами во время его концертов, промокала салфеткой блестевший от пота лоб, переживала вместе с ним все его неудачи и провалы, гасила одним своим присутствием приступы неуверенности и меланхолии, которые были так присущи Джо, перфекционисту во всем. Мариз стала дыханием Джо, воздухом, но все это было еще впереди: гастроли, кулисы, концерты, успехи, провалы, золотые хиты. О себе же, тогдашней, и о молодом парижанине Дассене Мариз писала довольно скромно, с большой долей иронии:
"Я стала его первой фанаткой. Ни он, ни я еще не знали о том, что он начинает карьеру певца..."
6 января 1964 года, после моего дня рождения, мы решили жить вместе и поселились в Сен-Клу, в большом доме с садом. Этот дом принадлежал Би, матери Джо, которая большую часть времени проводила в Нью-Йорке. В середине января завершились съемки "Топкапи", и Джо остался в Париже, толком не зная, чем он будет заниматься. Как и прежде, его очень интересовало кино, также ему хотелось быть писателем…. Весной мы решили, что пора нам обзавестись собственным домом, и нашли небольшую трехкомнатную квартиру в районе Монпарнас, на шестом этаже старого здания, без лифта. Все лето мы делали в этой квартире ремонт.
Вскоре Джо нашел работу: начал озвучивать фильмы на французском и английском языках. Его заработков было достаточно, чтобы нормально жить.
Джо был очень мил со мной, обожал делать мне подарки - что может быть приятнее для женщины? Часто он приходил домой с цветами; бывали и неожиданные сюрпризы, например, красивое белье из магазина на Елисейских полях - для меня и для Жюли, его младшей сестры. После этого он сказал мне: "Жаль, что ты не видела, какую гримасу скорчила продавщица, когда я попросил два комплекта разных размеров в подарочных пакетах!"
Жизнь была прекрасна. Денег у нас было немного, но это нам не мешало. Монпарнас был еще чем-то вроде маленькой симпатичной деревушки. Мы много гуляли, сидели в кафе, играли в бильярд в бистро...
Джо отлично готовил, мне же до знакомства с ним не приходилось этим заниматься. Джо часто говорил: "Когда мы с Мариз познакомились, она и яичницу жарить не умела!"
Он подарил мне огромную кулинарную книгу, и я немедленно начала ее читать. Судя по реакции друзей, часто заглядывавших к нам на обед, я довольно быстро начала делать успехи. Конечно, не обходилось и без конфузов: однажды мы решили приготовить цыпленка с 40 головками чеснока. Вышло отлично, но... следующие десять дней мы бегали в душ по несколько раз в день!
Джо не расставался с гитарой. Когда к нам приходили друзья, он пел, не заставляя долго себя упрашивать, американский фольк, блюз, песни Жоржа Брассенса... Музыка была частью нашей жизни.
[показать]Джо не собирался становиться певцом. Его увлекала в разное время медицина и антропология, журналистика и кино... О карьере шансонье он во-все не думал. За него думала Мариз. Она вспоминала:
"После нашего первого уик-энда вдвоем я была без ума не только от самого Джо, но и от его голоса. Моя подруга Катрин Ренье тогда работала секретарем в фирме грамзаписи CBS. Я попросила ее записать для меня пластинку с магнитофонной пленки. Через несколько дней она спокойно сообщила мне, что сотрудники фирмы случайно услышали запись голоса Джо, пришли в восторг и хотели бы подписать с ним контракт.

Я вышла из себя.

- Ты с ума сошла! - сказала я ей. - Какой ужас! Я никогда не хотела быть подружкой певца и сейчас не хочу!
Все же я рассказала об этом разговоре Джо, но он не проявил никакого интереса. Ему очень нравилось петь, но только для себя и для друзей."
Прошло несколько месяцев. Джо снялся в "Красном клевере", потом работал ассистентом режиссера на съемках американского фильма "Что нового, киска?" с участием Урсулы Андресс, Роми Шнайдер и Питера Селлерса. Вскоре после этого он получил роль в фильме Питера Устинова "Леди Л." с Полом Ньюманом и Софи Лорен. Кино притягивало его все сильнее. Од-нако судьба распорядилась иначе. Катрин снова и снова принималась его уговаривать, и, в конце концов, Джо сдался. Он согласился записать диск, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.
Запись проходила ужасно. Джо пел всю ночь... его голос ломался, срывался в хрип... ерунда, неважно, это никого не волнует. Аранжировки были сделаны без него и совершенно ему не подходили - ерунда, неважно, решено было их сохранить. Результат был ужасен, этот диск, определенно, не следовало выпускать. Однако, три месяца спустя он все же был издан и представлен на радио. Несмотря ни на что, я была довольна. Прождав столько времени, я все же получила мой диск...
Затем случилось чудо: Моник Ле Марси, помощник программного директора RTL, женщина, на редкость чуткая и прозорливая, начала ставить диск Джо в эфир. Тем временем, мы с Джо бегали по музыкальным мага-зинам. Диска нигде не было, никто о нем не знал. Телевидение также не удостоило Джо своим вниманием. Только Люсьен Лейбовитц с Europe 1 регулярно ставил его в эфир.
Провал не обескуражил CBS, и спустя три месяца, было решено выпустить еще один диск... быстренько. Художественный директор тотчас же находит четыре песни (Джо они совершенно не нравятся, но это никого не волнует!)….
Делается запись, издается пластинка.. и, как и следовало ожидать, снова полный провал. В полном отчаянии Джо решил раз и навсегда покончить с карьерой певца.
И тут случилось еще одно чудо. Американское руководство назначило нового директора французского филиала CBS. Жак Супле, бывший генеральный директор студии грамзаписи Баркле - суперпрофессионал, блестящий организатор и неутомимый трудоголик. Едва заняв свой пост, он решительно взялся наводить в студии порядок, арендовал новое помещение, ре-организовал все отделы, нанял компетентных сотрудников - словом, за короткое время успел переделать массу дел. Он назначил Джо встречу, сказал, что верит в него, и пообещал помощь и поддержку. Три месяца спустя вышел еще один диск с замечательным названием: "BIP-BIP".
Мариз была счастлива. Но чего то не хватало ей, какая то неосознанная тревога поселилась в ее сердце. Она вспоминала:
"…Мы жили вместе уже около полутора лет. Все было просто прекрасно: Джо был счастлив, я была уверена, что встретила мужчину моей жизни. Но слово "свадьба" так ни разу и не прозвучало. Оно было впервые произнесено после досадного инцидента, достойного фильмов Вуди Аллена.
Мы познакомились с очень известной американской певицей (ее имя я не хочу называть), которая была проездом в Париже, и пригласили ее на обед. Веселый вечер, проведенный в ее компании, был сдобрен изрядным количеством спиртного - наша гостья и Джо выпили целую бутылку коньяка на двоих. Отель, где она остановилась, находился в нашем квартале, и Джо вызвался ее проводить, сказав мне: "Мариз, не беспокойся, я сразу же вернусь".
Я не стала ждать его и легла спать. Проснувшись через несколько часов, я обнаружила, что его все еще нет. Джо всегда был очень пунктуален и предупреждал меня по телефону даже о самом незначительном опоздании. Кроме того, он ушел из дома без документов и был совершенно пьян. Разволновавшись, я вскочила, стала думать, что делать, и в конце концов решила сама отправиться на его поиски. Подойдя к отелю, я сразу заметила нашу машину, припаркованную на тротуаре. Значит, он все-таки там... Я позвонила - ответа не было. Я позвонила еще и еще раз - на втором этаже отворилось окно. Это была хозяйка отеля. Она сказала мне, что номер певицы на первом этаже. Я нашла нужное окно и постучала в ставни. Окно открылось, показалась взлохмаченная голова американки.
- Возьми у Джо ключи от машины! - сказала я.
- Ты что, с ума сошла?! Джо здесь нет!
- Тем не менее, забери их у него!
Произнеся эти едва ли имевшие какой-то смысл слова, я заметила двух припозднившихся постояльцев отеля, открывавших входную дверь своим ключом. Я проскользнула следом за ними и понеслась по коридору, как полицейская собака, взявшая след. Благодаря моей редкой способности ориентироваться в незнакомых помещениях, я без труда нашла нужную дверь, постучала. Дверь открылась, я подняла голову... Передо мной стоял Джо! Совершенно потеряв голову от ярости, я влепила ему пощечину. Он не сказал ни слова, только смотрел на меня большими удивленными глазами.
-Дай мне ключи от машины!
Он протянул их мне и, по-прежнему ни слова не говоря, последовал за мной. Дома я закатила ему сцену - первую и последнюю в нашей жизни:
- В конце концов, я не упрекаю тебя за то, что ты с ней спал, но меня возмущает, что ты обещал вернуться через пять минут, а сам пропал на четыре часа! Ты был пьян, без прав, без документов, я чуть с ума не сошла!
На следующее утро я поставила ему ультиматум: "Джо, либо ты женишься на мне, либо нашим отношениям конец. У тебя есть месяц, чтобы принять решение".
Удивленный моей реакцией, Джо ответил: "Я не понимаю, зачем ты завела этот разговор. Зачем все это нужно? Мы были очень счастливы, я не вижу ни одной причины, почему что-то должно измениться". Но я настаивала на своем, вовсю используя вчерашнюю историю, чтобы надавить на него. "У тебя есть месяц. Думай, решай. Я больше не буду тебе об этом напоми-нать". И добавила: "На твоем месте я бы не стала жениться".
В конце концов, Джо согласился зарегистрировать наши отношения, но сделал все, чтобы поколебать мою решимость. Раньше он был милым и спокойным - теперь стал нервным и агрессивным. Я привыкла видеть его обаятельным и раскованным, но он переменился до неузнаваемости, яростно сопротивляясь необходимости делать то, чего ему совсем не хотелось.
18 января, 1966 года в пять часов вечера, в мэрии 14-го округа Парижа состоялось самое мрачное бракосочетание года. В знак протеста жених явился в своем самом поношенном костюме. Невеста, напротив, была воплощением элегантности - я надела голубое платье, украшенное кружевом, манто из пантеры (одолженное у сестры) и очень романтичный, на мой взгляд, шиньон с буйными локонами.
В зале регистрации, естественно, был фотограф, но Джо выпроводил его. Слегка смутившись, я объяснила его поведение суеверием. Фотограф посмотрел на нас, как на ненормальных, и удалился.
На регистрации брака, кроме нас, присутствовали только свидетели. Со стороны Джо свидетелями были его мать Би и сестра Рикки, с моей - моя сестра и ее деверь. Впрочем, нет, я совсем забыла, что в последний момент появился еще один нежданный гость. Перед регистрацией, поскольку у нас было в запасе около четверти часа, Джо сказал: "Пойду выпью кофе". "Только бы он вернулся обратно", - подумала я, но все же не стала его удерживать. В бистро Джо наткнулся на Жан-Мишеля Рива, автора текстов его песен, жившего неподалеку. Жан-Мишель был в нашем доме частым гостем, но даже ему Джо не сказал о том, что мы женимся. Жан-Мишель спросил у Джо, что он здесь делает, и Джо, естественно, ответил: "Мариз ждет меня в мэрии, мы поженимся через пятнадцать минут". Удивленный донельзя, Жан-Мишель решил сопровождать Джо. Перед встречей в бистро он делал покупки и явился в мэрию с авоськой, из которой торчал батон!
Церемония бракосочетания продолжалась пять минут. Джо еле слышно пробормотал: "Да, я согласен..." Уф, я замужем... но какой ценой!
В машине Рикки заметила мою улыбку и сказала: "Ты сейчас похожа на кошку, которая съела канарейку". Действительно, я была счастлива и очень довольна тем, что все-таки вышла замуж за мужчину моей жизни.
К  моему удивлению, в последовавшие за этой трагикомедией в итальянском стиле дни, Джо очень быстро смирился с тем, что мы женаты. Я, разумеется, была очень счастлива, а он вскоре еще и страшно возгордился и, в конечном итоге, был, пожалуй, доволен всем этим даже больше меня. Он сказал Би: "Правда, мама, о такой замечательной и такой красивой невестке ты могла только мечтать!" Он стал еще очаровательнее, чем прежде!"…..

Глава одиннадцатая

В это легко поверить. Джо умел быть бесконечно очаровательным с людьми, это было органичной частью его натуры, но тот же Клод Лемюэль, многолетний соавтор Дассена по работе над текстами его песен, смеясь, называл Джо "очаровательным занудой" и говорил, что работать с ним было невыносимо, невозможно, настолько придирчив он бывал и к словам песен, и к их форме, и к тому, как они ложились на слух и сердце, как подчинялись гитарным переборам. Часто, во время многочисленных записей и перезаписей с лучшими оркестрами (такими, например, как коллектив Д. Артея), Джо Дассен хватался за голову и вылетал из студии с трагическим воплем, хлопая дверью: "Все кончено! Я не стану больше петь никогда! У меня нет таланта! Все пропало!" Несколько недель или дней спустя записанная им песня становилась очередным "золотым" хитом, звучала практически на всех языках планеты, в самых ее отдаленных уголках. Это, если задуматься, само по себе факт очень показательный. Как и все Скорпионы, а, если отставить в сторону астрологию, как и все сомневающиеся в себе люди, Джо просто-напросто, занимался саморазрушением. И это, в конечном итоге , привело его к гибели. Повлияла на его трагически ранний уход не только работа, изнуряющая до предела. Работа, ставшая смыслом жизни: гастроли, записи новых песен, сочинение песен для других, репетиции с оркестрами и танцорами, записи и перезаписи то в Лондонской студии, то - в студии в Руасси, не только бесконечные перелеты из одного часового пояса в другой: Таити и Париж, Стокгольм и Нью-Йорк И не только - метания по жизни, в которой преданную, белокурую красавицу с тонким профилем греческой камеи, Иветт-Мариз Массьера, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году официально сменила не менее очаровательная, но более самостоятельная и нервно - непосредственная, загадочная, крупная блондинка Кристин Дельво, мать двоих его сыновей, Джонатана и Жюльена. Не только все это. Но еще и мучительная, беспрестанная разорванность и надломленность души, Души - альбатроса, которая будто бы вечно искала свой прочный причал на земле и не так и смогла найти его . Эта тоска Дассена по прочности мироздания, разрушенная в самом детстве, зароненная в него горчайшим горчичным зернышком, и давшая росток той огромной горечи, что потом молниеносно разъест, разобьет его сердце. Модель ощущения мира, заложенная родителями. Дарящий другим "восторг надежды" в мелодиях и песнях, на что мог надеяться он сам, то и дело горестно, безвозвратно теряющий и обретающий?
И в этом он был в чем то схож со мною, тоже постоянно воздвигающей и хранящей свой собственный мир на неровностях Судьбы.. Как тяжело было ползти по ним, этим холмам, взгорьям, этим "Эверестам", почти вслепую. Минуя любовь, минуя многие страсти сердца, открытия материнства. Почти - минуя. Размытые грани мира, сквозь властность слепоты раздвигала мне только музыка.. Ее власть была ничем необорима. Слушая "Альбатроса", Дассена, я ощущала мощные всплески моря во всплесках музыки, льющейся с пластинки. Всплески, ведомые только мне. Все же, кто был со мною рядом, не слышали не только шума волн, заполнившего мелодию, передаваемого неповторимо теплым голосом и удивительно гармоничным языком, но, пожалуй, и самой песни… У них были свои дела и заботы. Гораздо важнее моих….
Маленькая, неуверенная в себе, полуослепшая девочка - подросток, с огромными, в пол - лица, глазами, исподволь готовящаяся к полному мраку мира, ощупывающая пальцами предметы, их грани и углы, запоминавшая вкус и звук, шорохи и ароматы, забывала обо всем, слушая музыку, прищуривая глаза за толстыми линзами очков. Когда она снимала их, эти очки, все вокруг казалось зыбким, непрочным, как морские волны, почти неразличимым. Слух заменял зрение, именно от него появлялась уверенность в ощущениях, чувствах, переживаниях…..
Именно ею, острой, колкой гранью слуха я научилась различать звук настроения , того кто был рядом: шаги, возраст. Даже пыталась угадать Душу, строй ее. В юном возрасте, разумеется, часто ошибалась, обманывалась…
В зрелом, соизволением Судьбы, слепота отступила, но милостиво оставила мне свои подарки. Я пишу без черновиков. Я чувствую настроение и душу по первому звуку голоса. Ориентируюсь в полутьме, наощупь. И еще. Слушая музыку, часто слышу самые незаметные струны в оркестре, самые "тонкие, прозрачные, если можно так сказать
И еще одно. Я абсолютно точно знаю, что в любой песне Дассена непременно звучит гитарный перебор. Любимая им гитара - друг, как слияние двух мощных течений и начал его жизни, его искусства: американская струя "фольк" и блюз, и французская, бесхитростная и пленительная одновременно - мелодичные напевы Бресанса и Бреля, искренний и теплый шансон, иногда с озорными нотками…..

Глава двенадцатая

[показать]…Джо Дассен всерьез, и на самом гребне славы своей, считал, что у него совершенно, ни капельки, ни чуточки нет Таланта, что он должен достигать всего только работой, только " девяносто девятью процентами пота"! Не все в коллективе могли выдержать его блистательную придирчивость. Уходили и возвращались снова. Потому что, оказывается, не могли без него. Потому что другого такого - просто не было. Не существовало на свете. Вместе с танцорами он часами отрабатывал движения, выколачивал каблуками безупречно элегантных туфель или ковбойских сапог и невидимые и вполне зримые облачка пыли даже из сцены легендарной парижской "Олимпии", где выступал бессчетное количество раз! Вместе с музыкантами своего, лучшего во Франции, оркестра (тут, наверное, сказалась помощь матери. Она довольно часто сопровождала его на репетиции и придирчиво прослушивала аранжировки, да и связи в музыкальном мире у нее были обширнейшие! -) он часами и днями подбирал такты и мелодии песен, переигрывал их, перечеркивал что то в нотах, напевал, тормошил неустанно Пьера Деланоэ и Клода Лемеля: "Ищите, ищите, вы должны найти слова, непременно должны найти, ведь все песни уже есть, они существуют они живут в определенной Нирване, и просто ждут, когда мы вытащим их оттуда, возьмем их за руку!" О, и опять меня кольнуло в сердце… Мои мысли… Странная параллель. Странная. И такая органичная.
Я сама часто думаю, что в такой же Нирване живут все слова, мысли и образы, которые потом постепенно ложатся на бумагу, высвечиваются на экране компьютера, оживают, трепещут переливаются всеми гранями и оттенками души, новеллами, этюдами, строфами стихов и поэм…. Кто и когда постигнет природу Творчества? Неизвестно. "Тайна сия велика есть".

Глава тринадцатая

[показать]…Человек с огромными синими глазами и буйной шевелюрой. Его часто называли "дитя Богемы", но он не был той богемой, на которую мы, скрепя сердце, и, порою, всем сердцем - ненавидя или - холодея, смотрим сейчас. Он не плясал на столах полуголым, не капризничал в салонах авиалайнеров, выплескивая колу стюардессам в лицо или кривясь от брезгливости, когда поклонники просили автограф.
Дети, знакомые и незнакомые, очаровывались им в минуту, доверчиво протягивая ему свои бесхитростные игрушки, мячи, шары, машины, кубики, кукол. К каждому ребенку он относился как ко взрослому. Наверное, хорошо помнил свое детство и себя в нем.
И ему в ответ оказывали полное доверие: говорили о самых важных тайнах: а у хомячка болело ушко, у куклы сломался нос, у медвежонка Нани с самого вечера хитрый вид, он, должно быть, съел много меду….. Есть у Джо одна песня, о ветеранах Ватерлоо, быть может, это обработка старинной французской мелодии. Я не могу сказать точно. Джо поет ее в окружении детей, мчащихся на веселой карусели. Как бережны его жесты, как светла улыбка и мягок голос! И как весело, без тени смущения, подпевают ему дети. Конечно, это был подготовленный детский коллектив, конечно, были репетиции…. Но детей обмануть нельзя. Они не протянут свои ладошки тем, кто им не нравится, не станут не то что работать, а даже просто смотреть в твою сторону…. Это подтверждает мой личный опыт, и такой опыт есть у каждого из нас. Просто мы не всегда говорим об этом, не всегда помним и не всегда правильно оцениваем, увы!
Маленькой дочери Моник  Ле Марси, Лоранс, Дассен принес первую в жизни розу, очаровательно ухаживал за нею весь вечер, а в последующие визиты неизменно появлялся в доме Марси с гитарой и словами: "Сейчас я буду петь для моей маленькой невесты!" И в этом не было игры, хотя Лоранс прекрасно знала, что Джо женат. Было неподдельное очарование искреннего общения, быть может, восторг ожидания того, как нераскрывшийся бутон с капельками росы на лепестках станет розой.. Девочка, угловатый нескладный подросток, зачарованно слушала песни Джо, вторила им. Известие о гибели певца много времени спустя Лоранс восприняла, как глубочайшее личное горе, так до конца и не поверив в то, что случилось. "Восторг надежды" зароненный в ее сердце Джо, не пропал зря…. В жизни каждого из нас важен человек, бережно прикоснувшийся к нашей душе, как бы показавший нам нашу Суть. Нас самих. Для девочек это даже важнее, чем для сильной половины Земли… Впрочем, это только мое мнение. Я ни на чем не настаиваю….

Конец первой части