Есть родственницы дальние — 
  почти 
для нас несуществующие, что ли, 
но вдруг нагрянут, 
  словно призрак боли, 
которым мы безбольность предпочли. 
Я как-то был на званом выпивоне, 
а поточней сказать — 
  на выбивоне 
болезнетворных мыслей из голов 
под нежное внушенье: 
  «Будь здоров!» 
В гостях был некий лондонский продюсер, 
по мнению общественному, — 
  Дуся, 
который шпилек в душу не вонзал, 
а родственно и чавкал и «врезал». 
И вдруг — звонок... 
  Едва очки просунув, 
в дверях застряло — нечто — 
  всё из сумок 
в руках, и на горбу, и на груди — 
под родственное: 
  «Что ж стоишь, входи!» 
У гостьи — 
у очкастенькой старушки 
с плеча свисали на бечёвке сушки, 
наверно, 
  не вошедшие никак 
ни в сумку, 
  ни в брезентовый рюкзак. 
Исторгли сумки, 
  рухнув, 
  мёрзлый звон. 
«Мне б до утра, 
  а сумки — на балкон». 
Ворча: 
  «Ох, наша сумчатая Русь...» — 
хозяйка с неохотой дверь прикрыла. 
«Знакомьтесь, 
  моя тётя — 
  Марь Кириллна. 
Или, как я привыкла, — 
  тёть Марусь». 
Хозяйке было чуть не по себе. 
Она шепнула, 
  локоть мой сжимая: 
«Да не родная тётка, 
  а седьмая, 
как говорят, 
  вода на киселе». 
Шёл разговор в глобальных облаках 
о феллинизмах 
  и о копполизмах, 
а тёть Марусь вошла 
  тиха, как призрак, 
в своих крестьянских вежливых носках. 
С косичками серебряным узлом 
присела чинно, 
  не касаясь рюмки, 
и сумками оттянутые руки 
украдкой растирала под столом. 
Глядела с любопытством, 
  а не вчуже, 
и вовсе не старушечье — 
  девчушье 
синело из-под треснувших очков 
с лукавым простодушьем васильков. 
Её в старуху 
  сумки превратили — 
колдуньи на клеёнке, 
  дерматине, 
как будто в современной сказке злой, 
но — сумки с плеч, 
  и старость всю — долой. 
Продюсера за лацканы беря, 
мосфильмовец уже гудел могуче: 
«Что ваш Феллини 
  или Бертолуччи? 
Отчаянье сплошное... 
  Где борьба?» 
Заёрзал переводчик, 
  засопел: 
«Отчаянье — ну как оно на инглиш?» 
А гостья вдруг подвинулась поближе 
и подсказала шёпотом: 
  «Despair!..» 
Компания была потрясена 
при этом неожиданном открытье, 
как будто вся Советская страна 
заговорила разом на санскрите. 
«Ну и вода пошла на киселе...» — 
подумал я, 
  а гостья пояснила: 
«Английский я преподаю в Орле. 
Переводила Юджина О'Нила...» 
«Вот вы из сердца, 
  так сказать, 
  Руси, — 
мосфильмовец взрычал, — 
  вам, для примера, 
какая польза с этого «диспера»?» 
Хозяйка прервала: 
  «Ты закуси...» 
Но, соблюдая сдержанную честь, 
сказала гостья, 
  брови сдвинув строже: 
«Ну что же, 
  я отчаивалась тоже. 
А вот учу... 
  Надеюсь, польза есть...» 
«Вы что-то к нам так редко, 
  тёть Марусь...» — 
хозяйка исправляться стала лихо, 
а гостья усмехнулась: 
  «Я — трусиха... 
Приду, 
  а на звонок нажать боюсь». 
У гостя что-то на пол пролилось, 
но переводчик был благоразумен, 
и нежно объяснил он: 
  «This old woman 
from famous city of risak's orlov's» *. 
«Вас, очевидно, память подвела... — 
вздохнула гостья сдержанно и здраво. — 
Названье это — 
  от конюшен графа 
Орлова... 
  не от города Орла...» 
Хозяйка гостю подала пирог свой, 
сияя:
  «This is russian pirojok!» ** — 
и взгляд несостоявшейся Перовской 
из-под бровей старушки всех прожёг, 
как будто бы на высший свет московский 
взглянул народовольческий кружок. 
И разночинцы в молодых бородках 
и с васильками на косоворотках 
сурово встали за её спиной 
безмолвно вопрошающей виной. 
Старушка стала девочкой-подростком, 
как будто изнутри её вот-вот, 
страницы сжав, 
  закапанные воском, 
Некрасова курсисточка прочтёт. 
О, господи, 
  а в очереди сумрачной 
сумел бы я узнать среди ругни 
в старушке этой, 
  неповинно сумчатой, 
учительницу — 
  мать всея Руси? 
Пусть примут все архангелы в святые, 
трубя над нами в судных облаках, 
тебя, 
  интеллигенция России, 
с трагическими сумками в руках. 
Мне каждая авоська руки жжёт. 
Провинций нет. 
  Рассыпан бог по лицам. 
Есть личности, 
  подобные столицам. 
Провинция — 
  всё то, что жрёт и лжёт. 
И будто бы в крыле моём дробинка, 
ты жжёшь меня, российская глубинка, 
и, впившись в мои перья глубоко, 
не дашь взлететь 
  преступно высоко... 
...Я выбежал на улицу. 
  Я был 
растерян перед бьющим в душу снегом, 
как будто перед воющим набегом 
каких-то непонятных белых сил. 
Пурга рвала пространство всё на лоскуты 
и усмехалось небо свысока, 
и никакого не было орловского, 
чтобы на нём уехать, 
  рысака. 
Как погляжу 
  старушке той в глаза 
я — 
  разночинец атомного века? 
Вместит 
  какая в мире дискотека 
всех призраков России голоса? 
И я шептал в смертельном одичании: 
«Отчаялся и я — 
  всё занесло, 
но, может, лучше честное отчаянье, 
чем лженадежды — 
  трусов ремесло? 
Я сбит с копыт, 
  и всё в глазах качается, 
и друга нет, 
  и не найти отца. 
Имею право наконец отчаяться, 
имею право 
  не надеяться?» 
Но что-то васильковое синело, 
когда я шёл 
  и сквозь пургу хрипел 
забытым дальним родственником неба: 
«Despair. — 
  И снег выплевывал: 
  Despair...» 
Я с неба, 
  непроглядного такого 
не слышал слова божьего мужского, 
а женское живое слово божье: 
«Ну что же, 
  я отчаивалась тоже...» 
И вдруг пронзило раз и навсегда: 
отчаянье — 
  не главная беда. 
Есть вещи поотчаяньей отчаянья — 
душа, 
  что неспособна на оттаянье, 
и значит, не душа, 
  а просто склад 
всех лженадежд, 
  в которых только яд. 
Все милые улыбочки надеты 
на лженадежды, 
  прячущие суть. 
Отчаянье — 
  застенчивость надежды, 
когда она боится обмануть 
надеющихся, 
  что когда-нибудь... 

Так вот какие были пироги 
испечены 
  старушкой той непростенькой, 
когда она забытой дальней родственницей 
внезапно появилась из пурги. 
Как страшно, 
  если, призрачно устроясь, 
привыкли мы считать навеселе 
забытой дальней родственницей — 
  совесть, 
и честь — 
  седьмой водой на киселе. 
Как страшно, если ночью засугробленной, 
от нас непоправимо далека, 
забытой дальней родственницей Родина 
дотронуться боится до звонка... 

1984 
* «Из знаменитого города орловских рысаков» (англ.).
** «Это русский пирожок» (англ.).