СССР и прусский дух

Русские против прусских: кто кого? Полицейское государство – лучшее, что было в русской истории. СССР как вершина русского западничества. Либерализм и порка. Расцвет и закат западных корпораций. Как отбиться от китайского менеджера?  

Здесь прусский дух…

Когда Петр I озаботился проблемой, как победить извечный русский бардак, он обратился к опыту «полицейского государства», процветавшего в многочисленных немецких феодальных королевствах и княжествах, на которые в ту пору дробилась Германия.

В самом термине «полицейское государство» в XVIII веке не скрывалось никакой негативной коннотации. «Полицейское государство» предполагало жизнь по точной, предельно выверенной инструкции, ибо считалось, что человек, если его предоставить самому себе, ни на что иное, кроме как анархии и дебоша, в общем-то, не способен. С учетом того, что Германия в XVII веке прошла через кровавую вакханалию Тридцатилетней войны (1618-1648), в которой полегла половина ее населения, философическая конструкция, полагавшая самостоятельно мыслящее и действующее человеческое существо, как минимум, неразумным, а, как максимум, опасным, с точки зрения современника не казалась такой уж сомнительной.

В конце XVII века в ряде немецких государств были сочинены детальнейшие уставы, регламентировавшие военную, административную, хозяйственную и социальную жизнь. Апофеоза все достигло к середине XVIII века при прусском короле Фридрихе Великом (1740-1786), который был готов идти так далеко, как задумываться о жизни по уставу для сугубо гражданских лиц – мужчин, женщин и детей. Осуществлено это не было, но за Пруссией надолго закрепилась репутация передовика в области сочинения регламентов для существ разумных и «немношко пороть, йая, йая, и немношко вешать» для упорствующих в своих человеческих слабостях и заблуждениях. Отсюда и знаменитый «прусский дух». Однако, ненужно делать из Фридриха недалекого солдафона. Взглядов он был широких (включая нетрадиционные сексуальные отношения). Отменил в Пруссии цензуру. Покровительствовал наукам и искусствам. В общем, и со стороны либералов ему можно поставить «маленький, но плюс».

Слово «полиция» XVIII веке трактовалось в широком смысле как «упорядоченная рациональная администрация». Отсюда и термин «полицейское государство» - государство, где бардак побеждается уставом и поркой. Петр I во время своих многочисленных зарубежных странствий предметно ознакомился с передовыми немецкими практиками. В России все вылилось в многочисленные Уставы, Табель о рангах и Тайную канцелярию, своими методами вкладывавшей ума тем, кто цеплялся за «преданья старины глубокой».

Петровские уставно-порочные «инновации и модернизации» по немецким лекалам были закреплены в эпоху царствования Анны Иоанновны (1730-1740). Она вошла в историю «Ледяным домом» и немецким засильем. Несправедливо забыты были возрождение при ней российского флота, пришедшего в полный упадок после смерти Петра I, упорядочение администрации, разворачивание масштабных инженерных работ и первые громкие победы над турками, одержанные генерал-фельдмаршалом Минихом. Что же касается «немецкого засилья» и многочисленных балтийских немцев, которых «подтянул» Бирон, то, спрашивается, какая этническая группа, оказавшись у той или иной кормушки, своих не подтягивает?

Русские против прусских: смекалка против регламента

Русская вольница является неотъемлемой подсистемой русского авторитаризма. Она служит и его отрицанием, и его дальнейшей пролонгацией в виде бесконечного цикла: разгильдяйство – закручивание гаек – пережимание – «либерализация» - еще больший хаос – очередное «наведение порядка» и «вставание с колен». Русская вольница также включает в себя два основных элемента: русский бардак и русскую смекалку.

Московская Русь, предшествовавшая петровскому «полицейскому государству», по причине хронической нехватки людских ресурсов (меньше 10 миллионов человек на огромные расстояния) управлялась по принципу «делегируемого произвола». Принцип был довольно простой: царь сажал воеводу на дальнюю волость и говорил «делай, что хочешь, не скатываясь в беспредел – лишь бы подати собрал». Воевода сажал дворянина (бывшего дворового) на дальнюю деревню и говорил «делай, что хочешь – только собирай оброк и являйся в строй при коне и сабле, когда позовут». При таких расстояниях и осенней и весенней распутице, русский авторитаризм был хотя и жестким, но довольно короткоруким. Все сводилось к принципу петуха бегущего за курицей: «догоню - ……, не догоню – согреюсь». Чаще, в общем-то, согревались. На загребущие, но короткие руки русского государства был ответ населения: «а, вот, вам хрен!» (русский эскапизм и бардак). Выполнение дела государева в условиях, когда не хватало того, сего, пятого и десятого оттачивало русскую смекалку.

Нахлобучивание при Петре I на худо-бедно работающую систему «произвол-бардак-смекалка» немецкого регламента дало двойственный результат. С одной стороны, все несколько подтянулось, и страна на равных вошла в концерт европейских держав. С другой стороны, немцами не стали, быть ими не хотели, и от бардака, а, равно как и от смекалки, отказаться были не готовы.

Императрица Елизавета (1741-1762), «дщерь Петрова», пришла к власти на волне отрицании неметчины, ассоциировавшейся с царствием ее предшественницы Анны Иоанновны. Царствование Елизаветы запомнилось современниками веселым бардаком – бесконечными балами и маскарадами. Взамен немецкого, при дворе все более активно стал звучать французский. Искусство владения дуэльной шпагой и бальными танцами стало цениться больше, чем знания по навигации и баллистике. Казалось, что столкнись вечно кутящая и веселящаяся страна с суровым испытанием, и будет сюжет из басни «стрекоза и муравей».

В 1757 году Россия с трясущимися поджилками вступила в Семилетнюю войну (1756-1763), поскольку ей предстояло воевать с лучшей армией того времени – армией прусского короля Фридриха Великого. В первой битве при Гросс-Егерсдорфе, смешав строй в условиях болотистой местности, русские на кураже неожиданно для самих себя победили пруссаков. А потом, усомнившись в своих воинских талантах (все-таки с «Великим» воюют), дали сигнал к отступлению. Вторая битва при Цорндорфе стала прообразом Бородино – чудовищная рукопашная с колоссальными потерями с обеих сторон и кровавая ничья по сути. По окончанию битвы король Фридрих прокомментировал ее так: «Русского недостаточно убить – его нужно еще и повалить». А, вот, в третьей битве при Кунерсдорфе пруссаки были полностью разгромлены русскими – элегантно и с небольшими потерями. Смекалка победила безупречный прусский регламент.

Русские победы в Семилетней войне свел на нет Петр III (1761-1762) – из абстрактной любви ко всему немецкому в целом и своему кумиру Фридриху Великому в частности. Его безвременная насильственная кончина, равно как и аналогичная участь другого обожателя прусского регламента Павла I (1796-1801), положили некий предел попытки упорядочивания русской жизни по немецкому стандарту. Пусть со второй половины XVIII века на русском престоле сидели исключительно немцы по 95% своей крови (Анна Иоанновна, хоть и всю жизнь протусовала с немцами, была последней русской в смысле генетики), начиная с Екатерины Великой (1762-1796), правили они, скорее, по русскому кривому обычаю, чем по немецкому правильному ранжиру  - от шлагбаума до гауптвахты. В общем, что немцу хорошо, то русскому смерть.

Бардак – борьба с бардаком – еще больший бардак

Довольно много писалось на тему цикла реформы-контрреформы в России. Взять хотя бы российско-американского политолога и историка Александра Янова, посвятившего данной тематике большую часть своей профессиональной карьеры. Не менее интересно было бы взглянуть на цикл бардак - борьба с бардаком - еще больший бардак. Император Николай I (1825-1855), стилистику правления которого некоторые сравнивают с оной нынешнего российского государя, унаследовал от своего брата и предшественника Александра I (1801-1825) политику, раздерганную между либерализмом и аракчеевщиной, и военный мятеж декабристов как «подарочек» к своему воцарению. Прозванный в народе Николаем Палкиным, он знал толк в палочной дисциплине. Именно при нем родилось выражение «довести до цугендера», что представляло собой искаженное немецкое выражение zuhundert – сто палочных ударов. При этом Николай признавал, что Россией «правит не он, а столоначальники» и весело смеялся на «Ревизором» Н.В.Гоголя, поскольку не питал иллюзий, как на самом деле осуществляется госуправление во вверенной ему империи.

Николай I вошел в историю как архиконсерватор, хотя такое клишированное суждение несколько поверхностно и отчасти несправедливо. Скорее, он был медленным реформатором. В его правление выдающимся правоведом М.М.Сперанским была проведена кодификация российского права, были освобождены от крепостной зависимости государственные крестьяне (а их было около половины от общего числа крепостных), заложены основы биржевой деятельности, инициирована волна индустриализации и железнодорожного строительства. По сути, его «медленные реформы» стали предтечей больших реформ Александра II (1855-1881) – в той же степени, как быстрым реформам Петра I предшествовали неторопливые реформы его отца, царя Алексея Михайловича (1645-1676).

Николаю I просто не повезло. Не попади он благодаря дипломатическим просчетам в противостояние с международной коалицией во время Крымской войны (1853-1856), против которой у него, понятно, не было шансов, вошел бы в историю не как консерватор, а как либерал-постепеновец – вроде австрийского императора Франца-Иосифа.

Франц-Иосиф I (1848-1916) начал свое царствование с отправки на эшафот сотен участников венгерского национального восстания (слава «вешателя» почему-то закрепилась за Николаем I: хотя, всего пятеро казненных по итогам военного мятежа декабристов, по масштабам времени – верх гуманизма и вегетарианства). Он же отплатил России черной неблагодарностью – дипломатически поддержал противников России в Крымской войне. Хотя пятью годами ранее российская армия, ценою жизни своих солдат, «навела конституционной порядок» в Венгрии, спасши тем самым Франца-Иосифа от развала его империи и международного позора.

От смертных казней и угара консерватизма (впрочем, как и в случае восстания декабристов, вполне понятного) Франц-Иосиф во время своего длиннющего правления шаг за шагом двигался в сторону смягчения нравов, пока перед Первой мировой (1914-1918) Австро-Венгрия не стала восприниматься своими гражданами и иностранцами как самая попустительская в мире монархия (сейчас, некоторые аналитики называют Австро-Венгерскую Империю в поздние года правления Франца-Иосифа «прообразом Евросоюза – в свете последних событий, а равно и бесславного распада «лоскутной империи», такое сравнение может показаться как лестным, так и нелестным).

История не знает сослагательного наклонения, но если бы не Крымская война и не фатальная простуда на параде, Николай I где-то между 1865-1870 годами отменил бы крепостное право и для крепостных, находившихся в частном владении (после отмены рабства в США все равно деваться было бы уже некуда), расширил бы начатую индустриализацию, покрыл бы страну сетью железных дорог и закончил бы жизнь таким же умильным душкой-дедушкой, снисходительно смотрящим на шалости подданных, как и Франц-Иосиф.

Но что есть – то есть. При Николае I железной дорогой были соединены только столицы – Питер и Москва, в то время как Европа уже пару десятилетий жила в совершенно иной концепции пассажиро- и грузопотоков (аналогично, при нынешнем российском кайзере скоростные железные дороги соединяют только две российские столицы, в то время как вся Европа и вся передовая Азия давно уже покрыты их густой сетью).

При этом Николай Палкин – это последний русский царь с позитивным имиджем («строгий, но спуску по делу не дает»), закрепившимся в народной памяти и народном фольклоре. «Царь-освободитель» Александр II (1855-1881) больше запомнился народу выплатой несправедливых с его точки зрения платежей за землю помещикам после отмены крепостного права, разночинским брожением и разгулом терроризма. У Александра III (1881-1894), проповедовавшего концепцию «подмораживания России» после обильных фекальных потоков, протаявших при правлении его предшественника, были шансы снискать народную любовь. Но помешала концепция финансирования индустриализации, основанная на экспорте зерна по принципу «недоедим – но вывезем» (впоследствии поднятая на новые высоты в сталинские времена). Понятно, что недоедали не во дворце. Отсюда и сантименты.

Последний из Романовых Николай I (1894-1917), как и последний из генсеков Михаил Горбачев, принял проблемную, но излечимую страну, и, как врач-неумеха, «залечил ее» смесью нелепого консерватизма в тех вещах, где он был вовсе не нужен, и безволия и попустительства в тех вещах, где нужно было проявить характер. Оба персонажа – практически зеркальное отражение друг друга. После правления обоих страна погрузилась в смуту.

«Руки мой перед едой»

СССР как государственное образование вышел из горнила Великой русской смуты, которую позднее назвали «революцией». Талмудическим марксизмом пробавлялась лишь горстка партийных жрецов, в то время как «практики» строительства социализма – такие как Семашко, Берия, Маленков, Микоян, Каганович - твердо стояли на земле. Вновь взялись за добротный прусский регламент.

Нарком здравоохранения Н.А.Семашко боролся с распространением инфекционных заболеваний путем настойчивого вдалбливания населению напоминания «руки мой перед едой» (здесь есть доля утрирования, но в целом, инфекционные заболевания в СССР были побеждены под руководством Семашко путем внедрения системы «давания по рукам», предполагавшей жесткое санитарно-эпидемиологическое инструктирование абсолютно неразумного биологического материала – было в этом что-то от доброй ветеринарной практики).

Строительство советской промышленности зиждилось на принципе «чтоб не было ….., делай все по чертежу». На все прописывались детальнейшие инструкции, за нарушение которых сурово наказывали. «Железному наркому» Л.М.Кагановичу приписывается фраза: «У каждой аварии есть имя, фамилия и отчество». Понятно, что проблема производственного брака, несмотря на все драконовские меры, оставалась довольно острой (в жесткой системе проследить абсолютно все физически невозможно – и если есть возможность накосячить, все равно накосячат). Тем не менее, на приемлемый уровень технологий и качества продукции, за счет «неопруссачества» к началу войны все равно смогли вырулить.

Помимо репрессивно-жесткого соблюдения регламента, особенностью прусской системы являлась меритократия. Пруссаки всегда эффективно отбирали и активно продвигали действительно талантливых людей, служивших потом опорой режима. Когда говорят о СССР периода 1930-50-х годов, обычно акцентируют репрессии (что было, то было – отрицать это бессмысленно), но зачастую забывают о меритократии. Большинству генеральных конструкторов, руководивших многотысячными коллективами, в те годы было по 30-35 лет. И это, действительно, были очень талантливые люди, которым дали полностью раскрыться в столь юные годы.

Да, их могли поставить к стенке, посадить или направить в «шарашку», но это было частью игры, где горячили и наполняли адреналином кровь не только выигрыши, но и проигрыши. У Хорхе Борхеса есть рассказ «Лотерея в Вавилоне». Суть этой лотереи состояла в том, что на энное количество счастливых жребиев приходилось энное количество несчастливых – грубо говоря, мог выпасть поцелуй принцессы, а могло и отсечение руки, либо, вообще, смертный приговор. Именно вариантность судьбы в рамках этой особой лотереи и заводило ее участников.

Сталинский период был такой «вавилонской лотереей» - пан или пропал. Неким аналогом такого мироощущения стали «лихие девяностые». Высоки были ставки, манили «зияющие высоты», но и ценой проигрыша обычно была сама смерть. А чью пулю ты получил в голову, – пулю киллера, или пулю энкавэдэшника – вопрос сугубо технический.

Не хочется влезать в унылый дискурс – был ли Сталин «эффективным менеджером», или не был. Есть факты: к началу войны СССР подошел мощнейшей промышленной державой. И эта мощнейшая промышленная держава схлестнулась с мощнейшей военной державой: снова русские против прусских – ученики против учителей.

Если брать аспект военного искусства, то в 1941 году, когда Германия напала на СССР, была в чистом виде история «Аргентина – Ямайка: 5 : 0».  За первые два месяца войны Вермахт полностью разгромил ту Красную Армию, которая была сформирована в предвоенные годы, и с которой СССР начал войну. Зато СССР за эти два месяца сумел блестяще эвакуировать промышленность на восток. Не выиграв войну к сентябрю 1941 года, Гитлер, по сути, уже тогда ее проиграл, поскольку заработал советский промышленный конвейер, превзошедший по своим мощностям объединенный промышленный потенциал Германии, Франции и Чехословакии – трех крупнейших промышленных держав континентальной Европы.

Для сравнения, СССР за годы войны произвел восемьдесят тысяч одних «тридцатьчетверок», а Германия – двадцать тысяч танков всех типов. Другое дело, что немецкие танковые экипажи были подготовлены в разы лучше советских, а немецкие механики творили настоящие чудеса в деле восстановления подбитых машин. Но, на каком-то этапе, количество переходит в качество. Классика жанра – Курская битва. Красная Армия потеряла в ней 6 000 танков и самоходных орудий (имеются в виду как полностью разрушенные, так и просто выведенные из строя машины), Вермахт – 1 500. Но, кто, в конечном счете, имел больше танковых резервов, перешел от обороны к наступлению, и, в конечном счете, победил? Правильно, Советский Союз.

В Висло-Одерской операции и штурме Берлина у Советского Союза было 10 000 танков на несколько сот километров фронта (для сравнения, у Германии в 1941 году было всего 5 000 танков – из них половина легких – на тысячи километров от Балтийского до Черного моря). Как бы отчаянно ни сражались немцы в 1945-м, - а за родину, они действительно дрались хорошо – ничто не могло остановить советский железный каток.

Ну, и в смысле военного искусства тоже подтянулись. Для немцев 1944 год стал зеркальным отражением советских поражений сорок первого – танковые клинья, котлы, сотни тысяч солдат, сдающихся в плен. «Заваливание трупами» как тактика, было для Красной Армии сюжетами 1941, 1942 и, отчасти, 1943 года. Потом, уже как-то научились. А в сочетании с огромным перевесом по «железу» к концу войны, не оставили немцам никаких шансов. Если считать, как говорят в бизнесе apple to apple, общее число советских военных потерь к потерям немцев и их союзников на восточном фронте составило 1.5 : 1. Не такая уж зашкаливающая пропорция для тех, кто любит говорить, что победили «исключительно за счет заваливания трупами».

А в apple to apple включаются собственно погибшие непосредственно на поле боя, умершие от ран в госпиталях (у немцев была своеобразная статистика: если солдат умирал от ран в первые три дня после получения ранения, он зачислялся в военные потери, а если по прошествии трех дней – в гражданские), погибшие в лагерях для военнопленных (в немецких лагерях смертность была 60%, в советских – 15%), потери среди основных союзников немцев на восточном фронте (итальянцев, румын, венгров, финнов, словаков), потери среди белоэмигрантов, перешедших на сторону Гитлера (казачьи корпуса), потери среди «добровольцев» всех мастей (испанцев, голландцев, французов, поляков, и т.д.), потери среди власовцев, бандеровцев, а также прочих разномастных этнических частей, сформированных гитлеровцами практически из всех народов СССР.

Великая Отечественная стала первой кульминацией Советского Союза и триумфом «прусской» (по рукам бьем, пинка даем) модели. Кто-то скажет, что модель кривая, да и цена такой «кульминации» как-то высоковата. Но, с другой стороны, что стало с Францией, чей людской, научно-промышленный и военный потенциал был абсолютно сопоставим с немецким? С Чехословакией, располагавшей накануне аннексии армией, по техническому оснащению практически не уступавшей Вермахту? С Польшей, гордившейся своей большой армией и славным боевым духом?

Основным достижением советской модели было то, что она «слепила из того, что было». А материал для лепки был, мягко скажем, так себе. Но путем промышленной переработки и жесткой сертификации имевшейся в изобилии органической, не гламурно пахнущей субстанции, получили если и не конфетку, то, по крайней мере, нечто удобоваримое.

Когда к Сталину обратились с просьбой отозвать (по сути, расстрелять) генерала, показавшего себя не с лучшей стороны при организации обороны Крыма, тот ответил: «Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас в резерве нет Гинденбургов». Так вот с козловыми, за неимением других, и воевали. При придании им должной огранки, многочисленные «козловы» обеспечили переход количества в качество. Получилось, как и со знаменитыми «тридцатьчетверками»: десятки тысяч их сгорели вместе с экипажами, но с конвейера сошли новые десятки тысяч, и они дошли до Берлина.

Как и с любой жесткой системой, после войны получился эффект «пережимания». По инерции продолжали закручивать гайки, хотя большой необходимости в этом уже не было. Когда умер Сталин, среди борющихся за власть его соратников не было другой повестки дня, кроме частичной либерализации, поскольку все понимали, что в прежней супержесткой парадигме жить больше нельзя. Два основных претендента на власть – Хрущев и Берия – соревновались в том, кто готов пойти дальше в смягчении нравов. Берия начал с лагерной амнистии. Что он мог бы сделать дальше, получи он власть, можно только гадать (Хрущев успел расстрелять его как «английского шпиона»). Есть незадокументированные гипотезы, что Берия собирался отменить колхозы и дать согласие на объединение Германии, если та согласится на нейтрализацию по австрийской модели.

Как бы то ни было, если бы Берия победил в подковерной борьбе и пришел к вершине власти, то ему все равно пришлось бы делать примерно тоже самое, что делал Хрущев, поскольку это был консенсус элиты. А так, Лаврентий Берия вошел в историю как «кровавый палач», а Никита Хрущев – как «великий либерал». Хотя крови на руках у обоих было примерно одинаково.

Вообще, Берия и Хрущев – равновеликие фигуры в современной русской истории. По кровищи одинаково, и по заслугам перед отечеством примерно одинаково: Берия – куратор атомного проекта и проекта по строительству системы ПВО вокруг Москвы, при Хрущеве в космос полетели.

Шестидесятые годы стали второй кульминацией советского проекта: первыми полетели в космос, советская фундаментальная наука гремела на весь мир, были поставлены под контроль все основные инфекционные заболевания, решена проблема нищеты, массово развернуто жилищное строительства. До недавнего времени, достижения СССР времен шестидесятых были образцом того, что можно сделать в результате форсированной модернизации с низкого старта (нынешние достижения Китая их затмили, но все равно, СССР эпохи шестидесятых – это некий золотой стандарт).

Единственное, что глупо мерялись бортами с развитыми западными странами, и в этом сравнении предсказуемо проигрывали. Хотя, нужно было сравнивать apple to apple – СССР с Мексикой, Бразилией, Индией, Индонезией. Если бы пропагандисткой задачей было показать, что СССР – самая успешная из всех развивающихся стран, то железных аргументов нашлось бы больше, чем достаточно. А хотели доказать, что мы «лучшие в мире». Ну, тут уж извините. В качестве лирического отступления можно сказать, что одним из немногих пропагандистских достижений нынешний российской власти является именно ее упор на то, что мы далеко не первые, но и явно не последние в этом мире.

Шестидесятые были также моментом недолгого равновесия между относительным порядком, инерционно пришедшим из предыдущей эпохи, и раскрепощения из-за частичного демонтажа избыточной подсистемы страха. Хорошо жилось и физикам, и лирикам.

Потом момент равновесия проскочили, и СССР скатился в сладкий декаданс брежневизма. Сохранялись островки порядка и дисциплины в виде ведущих оборонных заводов и НИИ. Проектировались такие высокотехнологичные и не имеющие аналогов на тот момент в мире системы вооружений как система ПВО С-300, суперскоростная ракето-торпеда «Шквал», противокорабельные крылатые ракеты, летящие «стаей» и управляемые по принципу искусственного интеллекта, и так далее.   

Но тон задавали расслабленные и пьяненькие бракоделы и хамоватые дельцы из теневой экономики. В народе стало преобладать мнение, что мы так себе живем, не потому что мы так себе работаем, а по тому что «коммуняки нам не доплачивают». Потом к власти пришел «наш ласковый Миша», которому все с облечением сказали «до свидания» в декабре 1991 года. Но лучше жить от этого не стали.

Пиковые достижения СССР были обусловлены следованию дисциплинирующему «прусскому» регламенту в интересах абсолютного большинства народа. Некомфортно жилось примерно 10 процентам населения, природно склонным к авантюризму и гешефтмахерству. В позднесоветский период они почти поголовно ушли в теневую экономику или в комсомольскую номенклатуру, которая крышевала изрядную часть этой самой теневой экономики. Собственно, эти 10 процентов и стали основными бенефициарами «новой России».

В июне 2013 году Институт Социологии РАН опубликовал данные исследования, которые показывают, что среди россиян 10% считают себя выигравшими от осуществлявшихся за последние двадцать лет реформ, 26% - проигравшими, а остальные – оставшимися при своих. Стоило ли огород городить при таком раскладе – вопрос довольно философский.

Маленькая новелла про саму Пруссию. Так получилось, что при послевоенном устройстве мира границы Пруссии практически совпали с границами ГДР. ГДР и унаследовала знаменитый «прусский дух» со всеми его плюсами и минусами. ФРГ, по понятным причинам, ГДР соревнование проигрывало, зато советским гражданам Германская Демократическая Республиками со своим порядком, большим выбором шмоток, доступными продуктами, дешевыми кафешками и пивными казалась почти раем земным.

Когда при объединении Германии инспекторы Бундесвера зашли в казармы, накануне оставленные Народной Армией ГДР, изумлению их не было предела – вся техника была в идеальном порядке: смазана, заправлена и снабжена боекомплектом. Хоть заводи и выезжай на полигон. Не вывозившиеся помойки и не горевшие уличные фонари, сопровождавшие переход от Советского Союза к «демократической России», являли разительный контраст этому благолепию.

Либерализм, порка, расцвет и закат корпораций

Существует искусственное противопоставление «либеральной» англосаксонской модели модели прусской, опирающейся на муштру и порку. На самом деле, порку уважают и англосаксы. На английском торговом флоте палочная дисциплина была отменена только в 50-х годах двадцатого века. А в английских частных школах (public schools), где учились и учатся дети английской элиты, пороли аж до начала 80-х!

Что касается заокеанского ответвления англосаксонской модели, то там до 1865 года сохранялось плантационное рабство. Причем речь шла не о патриархальных отношениях. Рабство было плотно интегрировано в рыночную экономику. Производимый в южных штатах плантациях хлопок шел на экспорт на мировой рынок - главным образом, в Англию. Не случайно, Англия, как «мировой оплот борьбы с деспотизмом», поддержала в гражданской войне в США не аболиционистов-северян, а рабовладельцев-южан.

Но, конечно, в англосаксонской «либеральной» модели есть нюансная разница. Она, как правило, оставляла людям выбор. Когда в Англии, в XVI-XVII веках принимались законы о бродяжничестве, чтобы справиться с последствиями так называемых «огораживаний» (это когда людей пинками сгоняли с земли, чтобы освободить их под пастбища – ранняя версия «девелоперства»), то бродягам предоставлялся такой выбор: либо виселица (в мягком варианте каторга), либо вкалывание по 12-14 часов за баланду в спешно организуемых «работных домах». Из такой «свободы выбора» и произрос современный капитализм.

В XX веке капитализм в англосаксонской модели вышел на новый виток. Появились корпорации, где на принципах фордизма и тейлоризма была простроена схема, как можно «отжимать» по максимуму рабочую силу. Позже аналогичные правила «отжима» были распространены и на клерков, коих затем благородно переименовали в «менеджеров».

Для сравнения, в кайзеровской Германии в начале XX века активно строилось «социальное государство» как предмет трехстороннего сотрудничества между предпринимателями, профсоюзами и правительством. Социал-демократы были ведущей фракцией в парламенте. Впервые в истории рабочие получили право на медицинское и социальное страхование. В общем, это была альтернативная модель.

Победа в Первой, а затем и Второй мировой войне дало возможность глобальным корпорациям англосаксонского типа стать преобладающей формой организации международного бизнеса. Сначала жесткая регламентации и полуармейская дисциплина этих корпораций привели их к взлету, а потом все превратилось в свою противоположность.

Сейчас практически любая крупная западная корпорация – это Евросоюз в миниатюре. Есть огромная неуправляемая бюрократия, сидящая на синекурах и огромных бонусах. Есть демотивированные менеджеры, для которых 5-процентное ежегодное повышение зарплаты (в России – 10-процентное с учетом инфляции) является пределом их счастья. Есть глобальные процедуры, призванные все улучшить и наладить, но имплементация которых приводит к еще большему бардаку. Есть культура сервильности, которая не позволяет сказать высшему руководству, что «король-то голый». И все вращается по кругу.

А крупнейшие мировые банки и финансовые корпорации, а также покрывающие их рейтинговые агентства, просто вступили на путь откровенного лихоимства и обмана потребителей. При этом, они считаются toobigtofail (слишком крупными, чтобы разориться), и являются основными реципиентами многомиллиардной государственной помощи. То есть, кто кризис замутил, тот на нем и наварился.

Если в начале XX века альтернативой англосаксонской модели была модель кайзеровская, то сейчас ей противостоит модель сингапуро-китайская (поскольку китайцы составляют 70% населения Сингапура, то можно говорить о «китайской» модели в широком смысле этого слова).

Она чем-то напоминает прусскую по своим основным принципам, хотя у китайцев хватает и своих культурно-исторических традиций, чтобы у кого-то что-то заимствовать. По сути, это такое же сочетание меритократии с палочной дисциплиной. В основе лежит конфуцианство (поощряй лучших, уважай старших по званию и возрасту) и так называемый легизм, который, если свести его к квинтэссенции, хоть и подразумевает такие ключевые императивы, как «делай, что сказано» и «я начальник, ты дурак», но, при этом, нацелен на отбор лучших из лучших по объективным критериям.

В Сингапуре меритократия работает превосходно. Коррупция полностью побеждена. Отбор кандидатов на дальнейший рост начинается уже с 6-7 класса средней школы. Но и порка не являются фигурой речи: порют до сих пор, и порют за дело.

В континентальном Китае, хотя кумовство и коррупция и остаются в повестке дня, они все же являются отклонением от нормы, а не самой нормой, как, например, в современной в России. В целом, китайская кадровая система – будь то бизнес, будь то госуправление – работает весьма эффективно. Китайцам удалось создать и бизнес-модель, альтернативную западной (реальная меритократия, а не кабинетное лавирование с подсиживанием как в западных корпорациях) и политическую модель, альтернативную западной демократии (полная смена высшего руководства по завершению десятилетнего цикла с предельно четко простроенным кадровым резервом).

По отношению к Китаю, не хотелось бы переходить на язык дифирамбов. Каждый, кому доводилось работать с китайскими менеджерами, знает, как это нелегко. Причем речь идет о любых этнических китайцах – будь они из континентального Китая, Гонконга, Тайваня, Сингапура, или даже Лондона или Нью-Йорка. Китайский менеджер всегда  долбит в одну точку и всегда пытается что-то бесплатно отжать помимо того, что прописано в договоре. На ответ, что ты этого делать не собираешься, он в лобовую идет на второй круг с той же нереальной просьбой, потом на третий, потом на четвертый. Далее, каждый уже волен выбирать, что ему больше нравится: продолжать держать оборону, или же соглашаться на прогиб по причине того, что «легче согласиться, чем объяснять, почему тебе этого не хочется».   

Кроме того, в китайской культуре нет обыкновения со стороны менеджеров объяснять своему руководству, что поставленная задача не может быть выполнена чисто с технической точки зрения. Например, руководство китайской компании требует от своих менеджеров, чтобы заграничный поставщик услуг (например, российский) выполнил задачу в 3 дня, хотя существующая технология бизнес-процесса требует на это минимально 10 дней. Китайские менеджеры про это прекрасно знают, но никто не осмелится сказать своего начальнику: «нет, это в принципе невозможно». Они будут забрасывать вас е-мейлами с требованием сделать все в 3 дня. Вы в течение трех дней будете отвечать, что это невозможно. Только когда пройдут эти три дня, а бойцы на Даманском все не сдаются, они робко постучат в дверь начальнику и скажут: «Знаете босс, наверное, это действительно невозможно». Тогда китайский босс скажет: «Делайте за семь». И китайские менеджеры снова пойдут на пулеметы.

Как бы мы над этим не потешались, в сухом остается следующее: к 2020 году Китай становится промышленно-торговой державой номер один, военной державой номер два, а жизненный уровень в нем приблизится к нижней границе восточноевропейского (весьма достойный, надо сказать, уровень). И если НАТО – это, по большей части, страшилка кремлевских пропагандистов, то огромной протяженности граница с Китаем – это реальность. Плюс еще незащищенное мягкое подбрюшье в виде Казахстана. Для Народно-освободительной армии Китая с ее великолепной логистикой проехаться через Казахстан (именно проехаться, а не пройти) до Волги и Урала задача более чем представимая.

Китай, прежде всего, интересуют нефтегазовые ресурсы Каспийского региона, как альтернатива ближневосточной нефти и газу. В разворачивающейся «Большей игре» между США и Китаем основным козырем США является их превосходство на море и возможность угрожать растянутым морским коммуникациям Китая при импорте углеводородов из стран Персидского залива. Среднеазиатские/российские нефть и газ должны послужить Китаю сухопутной страховкой. На каком-то этапе России и государствам Средней Азии будет предложена формула вассалитета, чтобы нефть и газ шли в Китай гарантировано и, причем, задешево. В свое время Гитлер предложил вассалитет Румынии (очень была нужна румынская нефть), Венгрии и Польше. Венгрия и Румыния быстренько согласились. А, вот, Польша, надеясь на большую армию, славный боевой дух и помощь Англии и Франции, решила повоевать. Последствия всем известны.  

Прекрасное далеко

Что ждет Россию за поворотом? Нынешний российский кайзер прошел свое личностное и профессиональное становление в неметчине. Славится умеренностью и аккуратностью. Как и Николай I, он, скорее, медленный реформатор, чем отчаянный ретроград.

По общей стилистике царствования, тоже, наверное, ближе к Николаю I. С одной стороны, активное сокрушение внутренних супостатов и личных врагов, с другой, пожимание плечами, когда ракеты падают из-за откровенного бардака, и миллиарды оседают в частных карманах на ведущихся «стройках века».

Вопрос, удастся ли ему проскочить, так сказать, «между струйками»? США преподнесли России большой подарок, взявшись за сланцевую нефть, себестоимость добычи которой весьма высока (порядка 70 долларов в перерасчете на баррель). Это означает, что цена на российскую нефть вряд ли опустится ниже 100 долларов за баррель. При такой цене пролонгация имеющей место нишатко-нивалкости более чем возможна.

А пропагандисты свое отработают. Рост всего 2 процента? Зато в Европе, вообще, отрицательный рост. В Европе усугубился долговой кризис и падение ВВП уже 5 процентов? А у нас «уверенный нулевой рост». Европа скатилась во второе издание Великой Депрессии, падение ВВП составило 15%, а средний уровень безработицы достиг в Еврозоне 25%? Зато у нас ВВП упал «всего» на 8%, а безработица – «всего лишь» 10%. В общем, логика подобной аргументации понятна.

Короче, если не война, то кайзер, подобно Францу Иосифу, доживет до благородных прореженных седин и до вынужденного братания консерваторов и либералов на платформе «ну, вот, приехали».

Ну, а если после 2020 года, на закате правления будет «завтра война и завтра поход», подытоживание долгого правления может выйти несколько иным. Если России не согласится на вассалитет и схлестнется с Китаем, то будет то, что Александр Храмчихин подробно описал в своей статье «22 июня 2.0». Повторяться за ним не хочется.

Вскоре после публикации этой статьи были проведены беспрецедентная поверка боеготовности войск Восточного Военного Округа, в которой приняли участие 160 000 российских солдат. Проверка выявила то, что должна была выявить – устаревшая техника, хромающая логистика, не умеющие стрелять танкисты и артиллеристы.

Еще обиднее будет проиграть войну Турции. Многие сейчас начнут смеяться: «Проиграть Турции?» Но если бы спросить российских подданных году, эдак, в 1900-м, может ли Россия через пять лет проиграть войну Японии, то все попадали бы со стульев от смеха. Когда война началась, российские генералы крайне неохотно ехали «на войну с макаками». Они считали, что славы в такой низкопробной войне не добыть. И, действительно, не добыли. Вся слава досталась «макакам».

У Турции большая и мотивированная армия, горящая желанием помочь «азербайджанским братьям» разрешить застарелый конфликт на Кавказе. Турецкая армия активно проходит программу радикального перевооружения. По такому направлению как беспилотники она уже впереди России. Также активно происходит интеграция военной стратегии Турции и Азербайджана. Если после 2020 года Турция выйдет из НАТО, в которой ей становится практически нечего делать, то схватка с Россией за доминирование на Кавказе станет неизбежной.

Хотелось бы, конечно, чтобы все это не сбылось, и мы таки проскочили «между струйками». Но в любом случае, становится ясно одно, что заканчивается большая эпоха, начатая с петровской модернизации по лекалам немецкого полицейского государства, целью которой был исход России с Востока на Запад. СССР при всей его кривизне и при всем его внешнем противостоянием с Западом был, как раз, кульминацией этого исхода. Сейчас, при любом раскладе, мы снова оказываемся в Азии, где были до Петра.

С текущим восхождением Азии «быть в Азии» совсем незазорно. Другое дело, в какой Азии? Есть передовая Азия, есть Азия периферийная. Со всей очевидностью, мы оказываемся в Азии периферийной – среди стран, поставляющих ресурсы в Азию передовую. Последние двадцать лет российской истории наглядно показывают, как и почему мы дошли до жизни такой. Снявши голову, не нужно плакать по милым сердцу вихрам и завитушкам. Впрочем, как любили говаривать наши бабушки и дедушки «лишь бы не было войны». А они знали, о чем говорили.