начало
Юлочка
Реальная история про девочку и святителя Луку, с которым она познакомилась
во время войны на железнодорожной
станции
Священник Димитрий Шишкин
Меня, отец Дмитрий, Юлией зовут… Юлия Дмитриевна Миронова.
Происхожу я из семьи этнических немцев. Мой прадед, Карл Августович,
до революции был главным аптекарем в Петрограде. Семья у
него была большая, можете себе представить – пятнадцать душ детей,
но после революции жена, семь сыновей и две дочери уехали в Германию,
а он остался.
Ему всё равно было, белые перед ним или красные, он ко всем
старался относиться по-человечески и честно исполнять свой долг.
Но когда прадед отказался отдать свой трёхэтажный особняк под
«уплотнение», Ленин сделал ему «подарок» – отправил в Сибирь
По дороге в ссылку, от потрясения и переживаний, – а может и
заболел чем, я уж точно не знаю, – словом, прадедушка мой умер
где-то под Барнаулом. Из уважения к нему какие-то простые люди
сохранили его тело в подвале на льду, сообщив в Петроград
его младшей дочери, – моей бабушке, – где он.
А бабушка только что родила мою мать, но тем не менее вместе
с дедушкой они собрались и уехали из Петрограда, чтобы
похоронить прадедушку как подобает.
Потом из Барнаула они уехали в Новосибирск, да там и остались.
В этом городе я и родилась 20 августа 1935 года.
Девчонка я была боевая, моторная. Пацанка. В куклы никогда не играла.
Но зато с детства любила петь, голосок у меня был хороший и ещё…
и ещё у меня был самодельный игрушечный театр.
Я его называла «Театр “Счастье”». Всё там было красиво, нарядно, празднично.
Просто загляденье. Мне, помню, дедушка помогал фигурки
вырезать, платья мастерили, наряды – с бабушкой, с мамой.
Я вообще театр любила. И даже устраивала в своём
игрушечном театре разные сцены – для каждой «постановки»
свои декорации, костюмы. Что вы… всё серьёзно! Вот это,
пожалуй, было единственное моё «девчачье» увлечение,
а так всё больше с мальчишками дружила. Сорванец такой,
всё правду-матку резала.
Ну вот. А потом – война. Мама специалист по бетону была,
ну и пропадала сутками на заводе. У нас под Новосибирском
развернули завод прямо в поле. Огроме-енный… Прямо на
землю устанавливали бетонные подушки, а на них станки,
от дождя натягивали брезентовый тент и – вперед! А рядом
рабочие строили цеха. Работали на износ. Мальчишек лет
по четырнадцать помню.
Один у станка стоит, а другой тут же – в ящике с ветошью
–отсыпается, грязный весь, чумазый, худой. Сменщик его
работает, покуда на ногах стоять может. Какие там восемь
часов, о чём вы! Жили на заводе. Когда уже стоять невмоготу
– разбудит напарника – хлобысь на его место, и уже спит,
как убитый. Ни тебе перерывов, ни перекуров. Женщина ходила
с котелком: разбудит мальца, с ложки, как маленького,
покормит и дальше идёт, а тот уже спит.
Страшно выматывались люди, особенно когда самые
напряжённые дни были на фронте. Но не дай Бог мальчишке
у станка допустить брак! Могли тут же подойти НКВДшники
и арестовать голодного, сонного паренька и увезти
неизвестно куда. Я это видела своими глазами.
Люди плакали, просили, но на чекистов это всё не действовало.
Страшные это были люди.
Ну, а в феврале сорок третьего года закончилась Сталинградская
битва и, знаете, такой подъём был у всех, воодушевление,
казалось – победа уже совсем скоро! И вот братья мои
двоюродные – Петька и Коля – обоим по пятнадцать лет,
решили сбежать на фронт.
То есть не то, чтобы на фронт; они решили: раз под
Сталинградом наши победили, значит, теперь на фронте вроде
как и без них обойдутся, а вот в партизаны податься или
в разведчики – это дело другое. Ну, мальчишки, что тут скажешь…
И вот они надумали сбежать, а меня решили с собой
прихватить в качестве переводчицы. У меня ведь бабушка
– этническая немка, и я с детства немецкий знала наравне с русским.
Ну, что… Без долгих сборов, как были, – еды только кой-какой
прихватили и всё, – удрали. Добрались до станции, забрались
тайком на платформу с тюкованным сеном и отправились воевать.
Ехали хорошо. Лето, тепло. Смастерили себе там в сене хибарку,
словом, не война, а войнушка, – детский сад, честное слово.
Доехали мы так до станции Котлубань. А там промзона повсюду,
военные предприятия, как раз те, что работали на Сталинград, победу ковали.
Военизировано всё. Помню, рельсы тянутся в каком-то яру, а по
боками бетонные стены с блиндажами, со штабами, с огневыми точками.
Ну и на станции нас обнаружил патруль. Снял с платформы и отвёл в один из штабов.
Там, помню, довольно уютно было, мирно. Какие-то связные
постоянно приходили, отдыхали, кушали, сменяли друг друга
Словом, прифронтовая жизнь, но относительно спокойная, размеренная.
Принял нас какой-то комиссар, приветливый на удивление,
всё расспрашивал меня, кто я да откуда. Косички мне даже
заплетал, помню. Такой симпатичный мужчина.
Вот мы с ним общались, а тем временем привели пленного
немца и принесли его кожаный портфель. Оказалось, этот немец
– инженер, специалист по строительству мостов. А комиссар уже
знал, что я по-немецки шпарю и говорит мне: «Ты пока поболтай
с ним, – о доме, о семье расспроси, – а я пока документы его посмотрю».
Немец оказался не немец даже, а ингерманландец – это
такая этническая группа: мужчины все белокурые, рослые красавцы
с голубыми глазами… Раньше таких в гренадёры брали…
Ну и этот тоже видный был, да и просто человек приятный.
Христофером звали, как сейчас помню.
Как-то мы с ним быстро разговорились и уже через полчаса
пели вместе «Лёрелею» Гейне. Он со мной, ребёнком, общаясь,
даже приободрился малость. Подумал, может, что всё обойдётся.
А надо сказать, в это время от Берии было указание: искать
среди пленных немцев специалистов по ракетному делу.
Нам это сам комиссар рассказал ещё раньше. И вот он
документы немца просмотрел, отложил их и так, мимоходом
говорит: «Нет, этот нам не нужен, придётся его расстрелять».
А я как услышала – у меня аж сердце зашлось. Я к этому
комиссару так и кинулась.
– Вы что, – говорю, – как это расстрелять? Пленных нельзя расстреливать…
У него лицо изменилось. Каменное такое стало, глаза стальные
И говорит мне сквозь зубы:
– Что, родная кровь взыграла? Да я вас обоих сейчас…
Ну, тут братья мои поняли, что дело дрянь, и давай за меня заступаться:
«Да вы, – говорят, – товарищ комиссар, её не слушайте! Девчонка,
что с неё возьмёшь!»
Он и говорит тогда:
– Значит так, я вас, хлопцы, возьму, а этой пигалицы чтобы и
духу здесь не было. Отведите её на станцию и отправьте домой.
Ну, делать нечего. Повели меня на станцию. А тут бомбёжка
началась, и вот мне осколком разрубило ухо, видите – шрам
до сих пор остался. На станцию прибежали, а с меня кровь хлещет.
Смотрим – какой-то эшелон, рядом женщина-врач, мы к ней…
Она меня затащила внутрь, рану обработала и стала зашивать
А тут состав тронулся, братья едва успели спрыгнуть и толком
ничего обо мне не рассказали. Вот так я домой поехала.
Сижу. Голова бинтами замотана, как шлем у танкиста. Отвоевалась, значит.
Ну, стали у меня допытываться: кто я и откуда, а я молчу…
Не хочу домой, и всё. Решила остаться в поезде, помогать раненым.
Так мы Новосибирск и проехали, – ночью, кажется. Наконец,
добрались до Красноярска и здесь решили меня всё-таки сдать в милицию.
И вот врач эта, которая ухо зашивала, ведёт меня по городу и плачет.
«Я, – говорит, – из-за тебя на поезд опоздаю, и откуда ты навязалась
на мою голову». Идёт быстро, я за ней едва поспеваю и вдруг – остановились.
Ну, я, как малявка, первым делом вижу перед собой ноги: мужские,
без носков, в парусиновых туфлях поношенных. Дальше – брюки
холщовые из самой простой, грубой ткани, а сверху такая рубаха,
знаете, как Толстой носил, и перепоясана верёвочкой плетёной.
Борода и волосы седые, помню, обстрижены как-то грубо, небрежно.
Видно, что не до парикмахерской человеку. Вот это, как выяснилось
позже, был святитель Лука. Валентин-Феликсович Войно-Ясенецкий
– прославленный теперь святой, архиерей и известный хирург.
А тогда оказалось, что докторша моя – его ученица, и они не
виделись давно, так что обнялись, и давай плакать. Столько
видно, накопилось в душе, что только слезами и выскажешь.
Вообще, первое, что меня поразило – это его глаза: грустные такие,
страдающие. И ещё, он как-то всё время озирался, точно боялся,
что его сейчас отругают, накажут за что-то. И мне вдруг его так жалко
стало, что я возьми и ляпни:
– Дедушка, может у тебя зубки болят? А я могу боль снимать, меня бабушка научила.
Он улыбнулся и ответил:
– Да нет, девочка, не зубки у меня болят…
Ну, потом спутница моя объяснила святителю ситуацию, а он и говорит:
«Так я как раз иду отмечаться в милицию, я ведь ссыльный и часто
туда хожу, так что давай я девчушку отведу, а ты беги уже на поезд.
Не опоздай». Ну, врачиха моя обрадовалась, поблагодарила
Валентина Феликсовича и побежала обратно, а мы пошли дальше… в милицию.
А мне домой, как я уже сказала, ну никак не хотелось.
У меня вообще с мамой отношения не ладились, такая, знаете
детская ревность: мама сестрёнку младшую родила, ну и всё
внимание ей уделяла, а мне обидно. Присматривали за мной
больше бабушка с дедушкой, но и к ним мне не очень хотелось возвращаться.
А святитель Лука тем временем по дороге всё у меня так обстоятельно
расспрашивает и, знаете… я руку его запомнила, такую большую, тёплую.
И так мне его за эту руку держать уютно, что вот так бы и прижалась щекой.
С самого начала я ему как-то доверилась. А он меня сразу стал
называть Юлочкой, и называл так уже всё время.
И вот мы подошли к опорному пункту, а я упёрлась и дальше идти не хочу.
Тогда Валентин Феликсович мне говорит:
– Ты, Юлочка, не бойся, я тебе даю слово, что насильно тебя в
милицию не сдам. Давай так сделаем. Ты посиди во дворе,
подумай пока, а я пойду, отмечусь и вернусь. И если ты
захочешь домой, то мы тебя отправим, а если нет – так и нет.
Не бойся, я тебя не обману.
Оставил меня на скамейке у милицейского участка, а сам
зашёл внутрь. А я всё же насторожилась и думаю: вдруг он
выйдет сейчас с милиционером и загребут меня как миленькую…
Ну и спряталась за кустами.
Святитель Лука выходит, оглядывается, а меня нигде нет.
Потом увидел и говорит с укором:
– Юлочка… Ай-ай -ай… Как же тебе не стыдно… Не поверила.
Я ведь тебе слово дал. Ну что, не надумала домой ехать?
Я насупилась и только головой мотаю.
Он вздохнул и говорит:
– Ну ладно, возьму тебя с собой, в госпиталь… А там что-нибудь придумаем.
Взял за руку, и мы пошли.
А святитель тогда был назначен главным хирургом Красноярского
края, но в то же время оставался ссыльным и жил прямо-таки в нищете.
Никакой зарплаты ему, естественно, не полагалось, пайков тоже, а жил он знаете где?
Подошли мы с ним к госпиталю, а там одни ступени ведут наверх,
в фойе, а другие – вниз, в подвал, и возле этого спуска, как сейчас
помню, звонок и табличка на стене: «Дворнику звонить здесь».
То есть святитель жил в каморке дворника. Такая небольшая
комнатушка, кровать, стол, стул, топчанчик . Иконы в углу,
перед ними лампадка теплится, а за окном… А за окном
обратная сторона деревянных ступеней парадного входа.
То есть, понимаете, у него окно было как раз под крыльцом.
Вот так он и жил.
Первое, что меня поразило, – это то, как почтительно к нему
обратилась пожилая женщина-санитарка. Как я сейчас понимаю,
она взяла у него благословение, а тогда меня просто потрясло,
как она, сложив руки лодочкой, поцеловала руку святителя,
а он перекрестил её склонённую голову. Я такого в жизни не видела.
