На ярмарке купить бутылку постного масла - раз и два; времени не занимает, ни копаться не приходится, ни выбирать, ни думать, ни хмуриться: "нет, вон ту лучше... Нет, все-таки вот эту". Поэтому продавщице скучно, покупатели не задерживаются, а поговорить-то ей охота.

- В этом году картошка вся пропала, не знаю, что есть будем, - задерживает меня разговором, сразу начинает.

- Да?

- Да, вся пропала. Она еще во-от такая, я ее тяну - а на ней уже два жука! Откуда взялись, я прям не знаю, сотни их, сотни. В прошлом году я лаванду сажала, так она их отпугивала. А зимой чё-т вся лаванда погибла, теперь вот я не знаю прямо. Вот сотни их так и ползут! Я - перчатки, маску, - и прыскаю! На каждый куст! Сколько яду перевела...

- А почему лаванда погибла?

- А не знаю! - оживляется еще больше.

- Снегу мало было, вот наверно поэтому. Прошлые годы росла прекрасно. А в этом году не стало ее, и ползут!

Вид у нее такой довольный, как будто ползут не жуки, а это внуки с подарками понаехали; вообще, народ, как я заметила, страшно любит происшествия: мор, глад, трус, потоп и нашествие саранчи; не в реальной жизни любит, в реальной он либо борется и прыскает, как эта крепкая и довольная Нина Петровна, либо пьет и плачет; не в реальной, а вот в этой, литературной, рассказываемой, придумываемой и расцвечиваемой своей жизни. Это эпосы стоят в белых фартуках, эпосы. Только начни с ними про их жизнь, только прояви интерес чуть больший, нежели пересчитать сдачу, - все, заструилась Калевала ли, Илиада ли: и что погибло, и что разрушилось, и как ехали деньги везли от продажи рюкзаков, а под Новгородом бандиты с оружием: стой, вылезай! а я им: ребяты, деньги берите, но не стреляйте! я вам в матери гожусь, ребяты!..

Нина Петровна торгует от ПБОЮЛа, цивилизованно, с бейджиком на фартуке. А рядом, на перевернутой таре, обмахивается веером частный сектор: красавица дряхлых лет, вот просто красавица: кожа тонкая, бледная, глаза яркие, шиньон, правда, сполз немножечко со лба набок, но так она и человек простой, подмосковный, не Кобзон. Говорит, что ей восемьдесят три, и не понять, в чем кокетство, прибавила себе или убавила? Торгует яйцами и отходящими, последними, трепаными пионами.

- Сто километров везла - не разбила!

- Это у вас домашние?

- Домашние! Такие нежные! Последний десяток остался, все разобрали.

- А они свежие? Когда снесены? Задумывается на лишнюю секунду. Сейчас соврет.

- Три дня назад! Свежайшие! Или вот цветочки возьмите, цветочки у меня изумительные! Яйца несколько в говне, пионы уже клонятся долу, не жильцы.

- Ладно, давайте яйца. Почем они?

- Сто пятьдесят рублей.

- О боже.

- Сто пятьдесят. Надо бы сто шестьдесят! Держу цену, не повышаю, а надо бы! Пшеница ведь дорожает, другие повышают, я не повышаю, и что это я такая?.. Но вы знаете, что я вам скажу: тут все, буквально все полезное. Вы когда яйцо будете есть, вы пленочку себе на глаза наложите, она всё лечит.

- Пленочку?!

- Да, вот когда яйцо разобьешь, там под скорлупой есть такая, знаете, пленочка. Вот так вот ее возьмите и вот сюда, - оттягивает нижнее веко и показывает, куда накладывать говенную пленочку.

- Все глазные болезни лечит.

- Какие же именно?

- Ну какие... Всякие! Катаракту, глаукому. Мне вот восемьдесят три, и я читаю без очков!

- Драгоценная моя, - говорю ей, - это что-то вы не то говорите. Катаракта - это помутнение хрусталика, это вещь необратимая. Это все равно как вы бы пытались из вареного яйца снова сделать сырое.

- Ну как же... Мне же и врач сказал... У вас, сказал, совершенно здоровые глаза... А потому что я каждый день пленочку...

И сидит на пластиковом ящике такая красивая, растерянная... Зря я, наверно, ее сказку разрушила. Надо было согласиться, покивать головой, поблагодарить, поахать, встроиться в это цветущее мракобесие, провалиться в средневековье, а там, глядишь, откроется и волшебный гербарий: сон-трава, разрыв-трава, приворот-трава... и все будет хорошо, и мы будем смотреть ясно, жить долго и победим лютого ворога лавандой.