 [400x80]
 [485x74]
Блистательный Петербург пушкинского времени не знал недостатка в красавицах. Сюда свозились на смотрины самые красивые девицы со всей России, все, что жаждало столичного блеска, танцевало и кружилось на балах и в салонах Северной Пальмиры. В каждый дом, где были девицы на выданье, слетались, словно мотыльки, столичные франты и ухажеры.
Но не будем забывать и о том, что кроме любования на «северные цветы», кроме музыкальных экзерсисов и девичьих альбомов на этих вечерах возникали замыслы самых модных романов, которыми потом зачитывался весь Петербург, и рождались самые вдохновенные поэтические строки, которые потом составляли славу автора.
 [490x650]
Она мила – скажу меж нами –
Придворных витязей гроза,
И можно с южными звёздами
Сравнить, особенно стихами,
Её черкесские глаза. Она владеет ими смело,
Они горят огня живей;
Но, сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!
Какой задумчивый в них гений,
И сколько детской простоты,
И сколько томных выражений,
И сколько неги и мечты!..
Потупит их с улыбкой Леля –
В них скромных граций торжество;
Поднимет – ангел Рафаэля
Так созерцает божество...
В доме Олениных всегда были гостеприимны и хлебосольны, здесь собиралось изысканное литературное общество. Отец Анны Алексеевны был человеком радушным и по роду своих занятий (он был президентом Академии художеств и директором Публичной библиотеки) привечал многих. Елизавета Марковна Оленина, урожденная Полторацкая, «была исполнена доброжелательства ко всем; но в изъявлении его некоторая преувеличенность заставляла иных весьма несправедливо сомневаться в ее искренности. Любовь к общежитию побеждала в Елизавете Марковне самые телесные страдания, коим так часто была она подвержена. Часто, лежа на широком диване, окруженная посетителями, видимо, мучаясь, умела она улыбаться гостям. Ей хотелось, чтобы все у нее были веселы и довольны. Ни в каких гостях нельзя было найти столько образованной приветливости. Искусно сочетались все приятности европейской жизни с простотой русской старины». Поэт Батюшков называл ее «Добрая Элиза», она готова была часами слушать сердечные тайны своих молодых гостей.
 [252x327]
Алексей Оленин
В 1820-е годы в доме Олениных впервые побывал Пушкин, тогда же здесь бывали и многие декабристы. Юная барышня Аннет Оленина резвилась среди гостей с детства. Дедушка Крылов, друг отца, был частым гостем в их доме. Ей посвящали стихи Гнедич и Козлов, она была знакома с Грибоедовым, Батюшковым, Кипренским, Гагариным, братьями Брюлловыми, Вяземским, Алябьевым… В семнадцать лет юная красавица стала фрейлиной и при дворе слыла одной из первых красавиц. Была она небольшого роста, миниатюрна, с золотисто-русыми кудрями и необыкновенно живыми глазами.
В немалой степени мнение о красоте Аннет основывалось и на свободной, изящной, раскованной манере вести себя, быть кокетливой, острой на язык, уметь поддерживать беседу, видеть изящество во всем, и, главное, на ее живом, блестящем уме. Она хорошо рисовала, была восприимчива к искусствам, очень музыкальна, а живя в таком доме, не могла избежать увлечения литературой - пробовала себя в стихах и прозе. Остроумный Вяземский называл ее «бойкой штучкой» и говорил, что она «мала и резва, как мышь». Пушкин вторил своему другу, называя ее «драгунчиком».
В 1827 году Пушкин вновь стал бывать в гостиной Олениных и поразился переменами в Аннет, ей уже было девятнадцать, от той юной двенадцатилетней девочки осталась только живость в движениях, в остальном Аннет преобразилась в истинную красавицу. Увлечение Пушкина оказалось нешуточным, хоть в нем и было много игры и шутливого флирта. В 1828 году весной он почти ежедневно встречался с ней в Летнем саду, куда ходил гулять вместе с Вяземским и Плетневым. Если вдруг она не приходила, он был очень удручен и жалобным голосом повторял стих из трагедии Озерова: «Где Бренский? Я Бренского не вижу!»
Юной придворной красавице, безусловно, льстили ухаживания поэта.
 [363x490]
...Она досадливо отложила сломавшееся перышко в сторону и скрупулезно посыпала лист песком. Потом нетерпеливо стряхнула песок с листа. Несколько песчинок забились в корешок тетради - журнала. Недовольно поморщившись, барышня нетерпеливо тряхнула кудрями, и схватив тетрадка принялась энергично встряхивать ее над столом. Листы затрепетали, будто белые бабочки, и из укромных уголков тетради посыпались засушенные листья, цветки, веточки. Aннет ахнула, пробормотала что-то – по французски и принялась подбирать сокровища хрупкой и душистой коллекции... Некоторые из них превратились в ее тонких пальчиках в препарат. Она вздохнула, посмотрела на ладони, дунула на них, будто прощаясь с остатками огорчения, и, подперев кулачками щеки, принялась перечитывать только что сделанную запись:
"Бог, даровав ему гений один, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая ожесточенность и насмешливость затмевали тот ум, тот, что виден был в голубых или лучше произнести стеклянных (т.е. прозрачных, меняющих цвет ) глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к этому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, малый подъем, жеманство в манерах, дерзкий взгляд на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава, природного и принужденного, и неограниченное самолюбие- вот все достоинства, телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту. Итак, все что Аннета могла изречь позже короткого знакомства, есть то, что он умен, подчас любезен, сильно ревнив, несносно самолюбив и неделикатен".
Ну что ж, неплохое изображение. Эти заметки целиком сгодятся для романа, тот, что она собирается чиркать! И господин Пушкин - тот самый насмешник и... - она не смогла поднять слова по-русски (повеса ), полностью сгодится для прототипа, влюбленного в главную героиню, похожую на Аннетт. Вот только ещё нужно было бы привосокупить о ее маленькой ножке, которой дерзко любовался месье стихотворец, но не будет ли это явным намеком на тщеславие, в котором ее и без того зачастую упрекают? Она несложно вздохнула, рассмеялась, сноровисто открыла потайной ящичек бюро и старательно уложила туда "Дневник - Журнал", исписанный затейливым бисерным почерком. Вскочила, подбежала к зеркалу, прикоснулась к лицу мягкой пуховкой и, снова рассмеявшись, без труда вылетела из комнаты, на ходу поправляя туфельку - не то еще раз потеряет на лестнице, как Сандрильона, (Французское имя Золушки) за что от маменьки достанется. Но нет уж в этом никакой вины Аннет - нижняя конечность ее на изумление мала, как у пятилетнего ребенка. Зато глаза.. Их так ладно оттеняет пудра и лоск свечей!
Ей было всего неполных двадцать, ей так хотелось сделаться поскорее взрослой!
Однако, ни в петербургском доме отца, ни в усадьбе Приютино никто не считал прелестное, все время смеющееся, создание с золотистыми кудрями взрослым!
Для всех она была просто- "милое дитя Анетт"! До чего изредка оскорбительно бывало. Да и не могло не быть оскорбительно! Впрочем, нужно мочь извинять.. Да и не к лицу барышне дуться, от этого цвет лица портится.. Нянюшка говорила. Особенно, если вечером будут танцы. Она так любит танцевать! И Пушкин, оказывается, нехило танцует мазурку.. Где его обучали? Должно быть, в Лицее. Или на балах у графини Воронцовой, в Одессе.. Говорят, нет ей равной ни в польском, ни в мазурке!...Перещеголять бы!
Анетта вбежала сверкающей и легкой бабочкой в ослепительно освещенную танцевальную залу. Уже гремели начальные такты танца и она, малость запыхавшись, подлетела к Пушкину, стоявшему у стены и наблюдавшему за нею. Он, отвесив поклон в отклик на приглашение, по своему обыкновению улыбнулся, дерзко и спросил что - то, полушутливое, о ее месте в обществе.. Она запылала, залилась румянцем, хотела было выдернуть руку, но сдержалась, ответила что - то без затей и кратко. После этого танца, она уже не решалась остановить свой выбор Пушкина в кавалеры, но каково же было ее изумление, когда при звуках вальса, она увидела, что он идет к ней сквозь весь зал - позвать на начальный, что ни на есть непростой и скорый тур!.
Жадные глаза Пушкина следили по блестящему паркету за ножкой молодой Олениной. Ножка ее действительно была очень мила, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфли.
 [406x519]
Собственное самолюбие и юность барышни не дали разглядеть ей в Пушкине душевной теплоты и желания ей понравиться. Милая девочка, как часто потом ты будешь вспоминать приближающегося к тебе через шумный и блестящий зал Пушкина!
 [560x406]
Она действительно как-то все время боялась быть поднятой им на смех, оттого сердилась и на него и на себя, и все время хотела отстоять свою девичью самость. Вот опять, как он смел сказать - «Глаза Олениной моей». Откуда, почему - «моей»?
В мае 1828 года Пушкин с Вяземским и Мицкевичем были приглашены в имение Олениных под Петербургом Приютино. Здесь между Пушкиным и «малюткой» Олениной было много и игры, и шутливого флирта, но поэт, подумывавший в это время о женитьбе, в своих рукописях легким росчерком нарисовал ее профиль, а под ним сделал запись по-французски: «Аннет Оленина» - «Аннет Пушкина», потом густо зачеркнул ее. Есть в его тетрадях и анаграмма имени и фамилии Олениной: Aninelo, Ettena.
Комары мучили всех в Приютино, Вяземский приходил в неистовство, Мицкевич говорил, что это кровавый день, и только Пушкин, весь расчесанный, в волдырях, восклицал нежно: - «Сладко!»
Как-то она ошиблась, сказав Пушкину ты, и уже на другое воскресенье он привез ей стихи:
Пустое вы сердечным ты
Она обмолвясь заменила,
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.
Пред ней задумчиво стою;
Свести очей с нее нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю».
Все в этот год волновало Аннет: и ее успех среди гостей, и желание не показаться маленькой дурочкой, и желание выйти замуж, и мечты о разных кандидатах на место рядом с собой... В июле она напишет в своем дневнике: «Я лениво пишу в журнале, а, право, так много имею вещей сказать, что и стыдно пренебрегать ими: они касаются, может быть, счастия моей жизни». И потом: «Разговорилась я после обеда с Иваном Андреевичем Крыловым о наших делах. Он вообразил себе, что Двор вскружил мне голову и что я пренебрегала хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала. В доказательство, что не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Мейендорфа и Киселева. При имени последнего он изумился. «Да, - повторила я, - думаю, что они - не такие большие партии, и уверена, вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского или за Пушкина». «Боже избави, - сказал он, - но я желал бы, чтоб вы вышли за Киселева, и ежели хотите знать, он сам того желает. Но он и сестра говорят, что нечего ему соваться, когда Пушкин того же желает».
Еще через несколько строк Аннет записывает: «Сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям, да и немного надоела им. Пора, пора мне со двора, хотя и это будет ужасно. Оставив дом, где была счастлива столько времени, я войду в ужасное достоинство жены! Кто может узнать судьбу свою; кто скажет, выходя замуж, даже по старости: «Я уверена, что буду счастлива». Обязанность жены так велика: она требует столько самоотречения , столько нежности, столько снисходительности и столько слез и горя! Как часто придется мне вздыхать из-за того, кто пред престолом Всевышнего получил мою клятву повиновения и любви; как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня... Но я преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нет, никогда!»
Пушкин не замечает в предмете своего интереса некоей сосредоточенной серьезности, шутит, дурачится, строит планы. Или она не замечает, что внутренне он вполне серьезен и нежен к ней, относится даже как-то по-отечески. Все вокруг говорят о его желании жениться на ней, все так иронично, и, как всегда, Пушкина подводят окружающие. Камер-юнкер Штерич, болтун и бонвиван, говорит ей: «Вам передавали, не правда ли, что Пушкин сказал: «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой уж я слажу сам». Все не так, но: «Я была в ярости от речей, которые Пушкин держал на мой счет».
Опять - девчонка! Но как же так, она ведь совсем взрослая. Совсем по-другому обращается с ней казачий офицер А.П. Чечурин, с которым Аннет познакомилась незадолго до своего дня рождения. Это был ее Герой. Красавец-сибиряк, белокурый, высокий, приехавший оттуда, где сегодня были многие из друзей ее дома, «видел их». Немногословный, сдержанный, мужественный, чуть неуклюжий в танце, но как силен! Аннет записала: «Настал желанный день. Мне минуло, увы, 21 год! Еще когда я одевалась, я получила несколько подарков, а именно: герой прислал мне китайское зеленое вышитое шелком одеяло. Я сошла вниз. Все поздравили меня, я благодарила, смеялась, шутила и была очень весела».
Они провели много времени вдвоем в увлеченном разговоре, о казаке Аннет написала много страниц, он привез кусок серебряной руды, добытой «ими», и собирался сделать для нее браслет, но не успел. Вскоре он должен был уехать, его спешно отправили на турецкий фронт. Аннет грустила о своем неловком Герое, который тронул ее сердце, она по-настоящему влюбилась в него. В ее дневнике 1828 года больше страниц о Чечурине, чем о Пушкине. «Он был мой идеал. Он не мог подумать без ужаса о распутстве. Чистая душа его не понимала жизни безнравственной».
 [240x302]
Пушкин посватался к Олениной в 1829 году, но родители ее были к нему неблагосклонны. Немалую роль в этом, по-видимому, сыграли несколько причин. Особенно настойчиво хотела отказать поэту мать Аннет. Видимо, ей были известны прежние увлечения поэта, ее родной племянницей была А.П. Керн, и для Елизаветы Марковны не было секретом, кому посвятил поэт свое «Я помню чудное мгновенье...». Стихотворение появилось в печати в начале 1827 года с заглавием «К***» в альманахе «Северные цветы». Да и Пушкин не скрывал своих отношений с Керн, в феврале 1828 года он написал Соболевскому об их характере с полной откровенностью. За ним был установлен негласный надзор после «Гавриилиады», а кроме того, родителей смущала вольница Пушкина и его увлекающаяся натура.
На именинах Елизаветы Марковны, после отказа, Пушкин был грустен, Аннет записала: «Прощаясь, Пушкин мне сказал, что он должен уехать в свое имение, если, впрочем, у него хватит духу, - прибавил он с чувством».
При отъезде на Кавказ он записал в ее альбом «Я вас любил».
Как ни хороша и привлекательна была Аннет, вышла замуж она уже после смерти Пушкина, в 1840 году, тридцати двух лет, за офицера лейб-гвардии Гусарского полка Ф.А. Андро де Ланжерона. Его отец, французский эмигрант, граф А.Ф. Андро де Ланжерон, приехал в Россию в 1790 году, служил в русской армии, геройски бился в войне против Щвеции, Турции и Франции и прославился как новороссийский губернатор и строитель Одессы.
Да, замужество ее было блестящее, но вот только человеком Федор Алексеевич оказался бесцветным, вздорным и шибко уж ревнивым! Он ревновал Анну Алексеевну практически ко всему - к стихам, к романсам которые она так мило пела чаще других - Пушкинский "Не пой, куколка, при мне",- книгам, которые она читала, намекам, взглядам, вниманию, которым она пользовалась в обществе, как супруга вице-презедента Варшавы.(Этот пост граф Андро де Ланжерон занимал четырнадцать лет. В связи с этим Анна Алексеевна прожила в столице Польши сорок лет, замечательно владела языком: свободно говорила по-польски и писала письма.)
Ревновал к ее блестящему прошлому, к остроумным, тактичным и восторженным поклонникам, посреди которых были: Адам Мицкевич, князь Вяземский, седовласый Крылов и тот самый дуэлянт Пушкин!
Ревновал Ланжнерон и к страницам тайного дневника, в котором Анна Алексеевна позволила мужу прочитать некоторые листки Подобные вот этому: "...Я люблю полемизировать, потому что что знаю, что спорю умно, разумно, что доказательства мои не сущность доказательства пустые. Я люблю полемизировать капитально.." ( Дневник графини Андро.)
Позже она пожалела об этом. Произошла некрасивая сцена ревности, супруги рассорились, и Анна Алексеевна в слезах спрятала дневник в древний ларец с тайным ключом. Больше никто не увидел этих записей до 1885 года.
 [454x599]
После смерти мужа в 1885 году Анна Алексеевна переехала в имение своей младшей дочери в Волыннской губернии. Здесь семидесятилетней старушкой она предалась воспоминаниям, будто помолодев лет на десять, занимаясь разбором своего рундука.
Ее внуки и взрослые племянники ходили за нею по пятам, прося поведать о ее молодости и встречах с Пушкиным. Она смеялась, шутила.
Словно и поистине - сбросила двадцать лет. Много, ослепительно и образно рассказывала. Внуки зачарованно слушали. Открыла пожилой ларец и вытащила оттуда альбомы, на страницах которых любопытные внуки - племянники прочли стихотворения, написанные четким, изящно -твердым почерком, как бы летящим куда - то.. Сквозь века, годы, воспоминания. В юность графини Анны Алексеевны Андро Де Ланжерон. Во времена, когда она была ещё Аннет Олениной, разгадывающей в гостиной шарады и танцующей мазурки и вальсы с Пушкиным.
Не знала Анна Алексеевна тогда, что на страницах черновых своих тетрадей и рукописей романа "Евгений Онегин" Поэт много раз чертил пером ее профиль и маленькую, полудетскую ножку в изящной туфельке Сандрильоны.
Тоже вспоминал былое, те самые вальсы и мазурки? Кто знает..
Нам остались только строчки знаменитых стихотворений в гирлянде очертаний изящных ножек. И - легкая, до конца не угаданная, неразгаданная память о ней.
Память несбывшегося, шутливого, искрящегося "бы".
"Бы", которое так не любит история!
 [525x700]
Только представьте, не будь Олениной, мы никогда не смогли бы произнести:
Я вас любил: любовь еще быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
Тогда она не поняла сути слов, а что она чувствовала, когда перечитывала эти строки перед смертью?
Ее внучка через сто лет записала: «Все, что относилось к памяти Пушкина, бабушка хранила с особой нежностью. Она всегда говорила, что в его обществе никому никогда скучно не могло быть, такой он был веселый и живой, особенно когда был в кругу доброжелательном».
Бог не дал ей быть любимой... Дал тогда, а она не заметила...
Материал взят из интернета.
 [300x60] |  |
|
|
|
|
|
|
|
